Войти
Вход на сайт
Вход через социальную сеть

Рассказы Арсеньева 5

Быгин-Быгинен

Однажды вместе с эвенками я пробирался в бассейн реки Олгона.

Наш отряд состоял из одиннадцати мужчин, четырех женщин, шестерых детей и шестидесяти голов оленей.

Среди эвенков был один старик, к которому все относились с большим почтением. Его звали Ингину. На вид ему было не меньше семидесяти лет. Его чуть-чуть скуластое старческое лицо было красиво, а немного потускневшие карие глаза смотрели выразительно и умно.

Одет Ингину был в кухлянку с узорчатым упованом, с меховым башлыком и с нагрудником, который свешивался вперед в виде большого полукруглого лоскута. Голова его с редкими поседевшими волосами была прикрыта малахаем, отороченным мехом выдры. Он носил штаны из выделанной оленьей кожи и торбаса с мягкими голенищами, стянутыми ремешками ниже колена. Ингину был сутуловат и так слаб, что без посторонней помощи не мог взобраться на оленя.

Из якутского поселка Талакана мы пошли на восток и через трое суток достигли водораздела между реками Урми и Олгон. Горный хребет, высокий и величественный, разделяет здесь две реки и называется Быгин-Быгинен.

Погода вдруг стала портиться: небо заволокло тучами и задул холодный ветер. Он поднимал снег с земли и уже дважды менял направление. Эвенки тревожно поглядывали по сторонам и подгоняли оленей.

Однако уйти от непогоды нам не удалось. Она захватила нас на самом перевале, и мы решили раскинуть бивак сейчас же, как только спустимся в низину.

Ночь обещала быть бурной. Сильный порывистый ветер раскачивал деревья и гудел в лесу. Спины оленей, вьюки на них, плечи и головные уборы людей — все побелело от снега. Обледеневшие мелкие снежинки, точно иглами, кололи лицо и мешали смотреть прямо перед собой. Мы шли опустив головы, пряча лицо от ветра.

Посланные вперед люди выбрали место для бивака довольно удачно. Это была большая полянка на опушке леса, густо покрывавшего склоны хребта Быгин-Быгинен. Она имела пологий уклон к востоку и через перелески незаметно переходила в тундру, по которой нам предстояло двигаться дальше.

Эвенки быстро развьючили оленей и принялись ставить палатки. Я любовался их быстрой и слаженной работой.

Когда палатки были поставлены, мужчины побежали в лес: одни за дровами, другие за еловыми ветками для подстилок, а женщины тем временем нарезали целые вороха сухой травы. Прикрытые кухлянками, дети спокойно сидели на вьюках и терпеливо ждали, когда родители отнесут их в палатки.

Старик Ингину, опершись на палку, стоял у огня и только изредка отдавал приказания, но не вмешивался в работу, если она шла гладко, без перебоев.

Минут через тридцать мы все — и мужчины и женщины с детьми — сидели в палатках около железных печек и пили чай. Снаружи неистовствовала пурга. Ветер яростно трепал палатку и обдавал ее мелким сухим снегом. Он жалобно завывал в трубе и вдруг неожиданно бросался в сторону и ревел в лесу, как разъяренный зверь.

После ужина все рано улеглись спать. У огня остались только мы вдвоем со стариком. Почти каждый вечер мы беседовали с ним. И он очень охотно рассказывал мне про невзгоды своей страннической жизни.

Слушая его рассказы, я поражался, какие громадные расстояния прошел он со своими табунами! Он бывал в Якутской области, ходил к мысу Сюркум, дважды пересекал тундру у южных берегов Охотского моря и доходил до Чумукана.

Теперь я напомнил ему, что он обещал мне рассказать о трагедии, разыгравшейся на реке Уркане.

Ингину закурил свою трубку, придвинулся поближе к печке, подбросил дров в огонь и начал свой рассказ.

Старик плохо говорил по-русски, я мысленно исправлял его речь и записал его рассказ в таком виде.

— Это было давно, очень давно… — говорил Ингину не торопясь. — Я был еще совсем мальчиком. Кочевали мы тогда в горах Ян-дэ-янге. В это время сюда прибыл один русский, золотоискатель. Это был молодой человек, лет двадцати пяти, с белокурыми волосами и голубыми глазами. Одет он был, как и все мы, в кухлянку, торбаса, на голове носил меховую шапку, а на руках — рукавицы. Этот человек возвращался с приисков, где намыл столько золота, что мог безбедно прожить до глубокой старости. Но судьба решила иначе.

В том году был сильный падеж оленей. Ожидалась голодовка, грозные признаки ее были уже налицо. Отовсюду шли нехорошие вести. Отец мой решил уйти подальше от зараженного района. Накануне нашего выступления в поход молодой приискатель попросил нас взять его с собою. Отец подумал и согласился. На другой день мы тронулись в путь, и белокурый человек пошел с нами. Я не знаю его имени, но помню его хорошо. Он как живой стоит передо мною. Это был удалой парень — он не сидел сложа руки: помогал вьючить оленей, ставить палатки. Отец очень полюбил его, и я тоже подружился с ним.

Дней через шесть мы вышли в верховья реки Горин и тут в старой небольшой юрасе застали бедную семью эвенков: мужа и жену с двумя малыми детьми. Они потеряли своих последних оленей и теперь на лыжах хотели идти на Уркан, где стояли их сородичи. Мой отец предложил им присоединиться к нашему отряду, но они не захотели, — сказали, что надеются благополучно дойти до своих земляков и там до весны промышлять рыбной ловлей. Молодой приискатель вздумал тоже остаться с бедняками, чтобы вместе с ними добраться до Уркана. Тогда мы отдали им одного оленя на мясо, а сами пошли дальше, на реку Уд.

После нашего ухода эвенк и русский пошли на разведку, чтобы на лыжах проложить дорогу, по которой можно будет, когда она занастится, перевезти на нартах семью и кладь. Женщина с детьми осталась в юрасе. На третий день мужчины дошли до Уркана, но эвенков там уже не было, зато они встретили нанайцев-зверовщиков.

Мужчины заночевали у охотников и на другой день хотели было идти назад, но тут началась такая пурга, что им пришлось остаться. Переждали еще день, и ночью эвенк неожиданно умер. Тогда приискатель, захватив у нанайцев немного рыбы, решил один идти за женщиной и за детьми, но снова пурга застала его в дороге. Пурга продолжалась несколько суток подряд. Он долго шел, прокладывая путь через сугробы, но не суждено ему было спасти семью умершего эвенка. В третий раз снежная буря захватила его на пути. Ветром замело старую лыжню, он сбился с дороги и заблудился. Что случилось с женщиной и детьми, никто не знает: их не нашли вовсе. Верно, тоже заблудились в тайге и погибли от голода.

Весной, чуть только начало таять, — продолжал свой рассказ Ингину, — мы оставили реку Уд и спустились на Уркан. Как-то раз два эвенка пошли по тундре искать оленей и вдруг увидели чьи-то ноги, торчащие из сугроба. Отец велел разгрести снег. Велико было наше горе, когда мы узнали того самого молодого приискателя, которого так все полюбили. Мы осмотрели все вокруг. Видно было, что он хотел развести костер, но это ему не удалось. Сухую рыбу, которую он нес с собой, погрызли мыши…

Старик замолк. Снаружи раздавался страшный рев. Наша палатка колыхалась. Где-то упало сухостойное дерево. С диким завыванием налетал ветер на наш бивак и точно злился, что с нами он не может расправиться так, как расправился со светло-русым приискателем, пытавшимся спасти бедную вдову с детьми…

Одна из девочек, самая маленькая в отряде, проснулась и начала плакать. Мать взяла ее на руки и стала укачивать.

Я взглянул на старика. Он сидел, закрыв глаза, и левой рукой старался как бы отстранить, отодвинуть от себя страшные видения. Я дотронулся до его плеча. Он вздрогнул и испуганно огляделся, потом поднялся и молча стал расстилать постель.

Я тоже лег на свое место, но долго не мог уснуть. Мне все чудилась маленькая юраса в лесу, занесенная снегом, и в ней мать с двумя малютками, и молодой золотоискатель, прокладывающий дорогу через сугробы вот в такую же бурную ночь…

В тундре

В путешествиях по тундре моим проводником был эвенк Гавриил Попов. На реке Урми он выстроил себе маленький домик только для того, чтобы держать в нем свое походное снаряжение и кое-какое имущество. Мой приятель давно потерял оленей. Он занимался теперь охотой, немного рыбачил, но мечтал вновь, как он сам выражался, «завести рогатых коней».

Хотя Попов и сделался как бы оседлым, но, по дедовским обычаям, постоянно передвигался с места на место: где с попутчиком на лошадях, где на собаках, а где и просто пешком.

Однажды, когда разговор коснулся невзгод кочевого быта, он сказал мне:

— Как это вы можете жить в городе, столько лет на одном месте? Я не выдержал бы и года.

Спокойный, как будто даже равнодушный ко всему, человек этот преображался, когда видел свежий след зверя. Тогда он становился деятельным и энергичным. В эти минуты он забывал все: голод, усталость — и способен был переносить всякие лишения.

Судьба столкнула меня с ним случайно. В тот год я намеревался проникнуть в горную область Ян-дэ-янге. В последнем нанайском селении, Колдок, мне рекомендовали Попова как хорошего охотника и переводчика. Он был грамотен и свободно говорил по-русски. Я пригласил его — и не раскаялся.

В начале января мы выступили из якутского поселка Талакана на пятидесяти пяти оленях и пошли на восток. На шестые сутки мы достигли хребта Быгин-Быгинен и, перейдя его, направились к горам Ян-дэ-янге.

Производя маршрутную съемку, я часто останавливался, для того чтобы отметить повороты нашего пути и записать пройденное расстояние. Северные олени идут очень быстро; ни кочковатые болота, ни густые заросли в лесу для них не препятствие. Просто удивительно, как эти странные животные перебираются через заломы, занесенные снегом, где лошади непременно поломали бы ноги.

Чтобы не задерживать отряд, я велел эвенкам не дожидаться меня, но условился с ними, что около полудня на месте большого привала они оставят мне кое-что поесть. Заблудиться я не мог: двести двадцать оленьих ног протоптали в снегу хорошую дорогу. Эвенки сказали, что по ту сторону водораздела они знают место, где есть олений корм, и как только спустятся с перевала, тотчас станут биваком.

Очень важно было на ночь останавливаться там, где есть ягель — олений мох. Если корма не будет, олени убегут на старый бивак. Один раз так и случилось. Мы гнались за оленями целых шестьдесят километров и потеряли два дня.

Я приготовил планшет и тронулся следом за отрядом. Некоторое время между деревьями виднелись серые силуэты оленей и слышались голоса людей, а затем все стихло. Я шел на лыжах рядом с дорогою, протоптанною оленями.

С бивака хребет Ян-дэ-янге казался ближе, чем он был на самом деле. Я думал, что к полудню дойду до перевала. Не тут-то было! Через три часа пути он был от меня еще далеко и по-прежнему величественно вздымал кверху свои снежно-белые вершины, озаренные яркими лучами полуденного солнца.

Как раз к этому времени я вышел на небольшую полянку, истоптанную и людьми и животными. В стороне, под елью, дымился еще не успевший потухнуть костер. Здесь был привал. Тут же поблизости в один из сугробов была воткнута палка с привязанным к ней пучком голых веток, а около нее на снегу лежали кусок сырого медвежьего сала и два сухаря. Я сел на первую попавшуюся валежину, с аппетитом позавтракал, потом, за неимением чая, утолил жажду снегом и пошел дальше.

Юго-западные склоны Ян-дэ-янге, издали казавшиеся голыми, на самом деле были покрыты редким березняком; кое-где из-под снега виднелись какие-то кустарники.

Только к четырем часам пополудни я добрался до той части хребта, которая круто поднимается кверху и, по существу, составляет его гребень. Подъем в гору был настолько утомителен, что принудил меня несколько раз останавливаться и отдыхать.

Самый перевал представлял собой седловину между сопками. Когда я достиг его, солнце уже совсем склонилось к горизонту. Позади на необозримое пространство расстилалась тундра, казавшаяся сверху большим белым диском, «без меры в длину, без конца в ширину», и уходившая за горизонт. Небесный свод, расцвеченный лучами заходящего солнца в пурпуровые, оранжевые и золотисто-желтые тона, как бы опирался на ее края и казался громадным хрустальным сосудом, повисшим над землею. День угасал… Снега, покрывавшие склоны Ян-дэ-янге, окрасились в розоватые и нежно-фиолетовые цвета. Я любовался развернувшейся передо мной картиной и не особенно торопился, полагая, что буду на биваке еще до наступления сумерек.

Когда солнце совсем скрылось за горизонтом и красивая окраска снегов потускнела, я начал спускаться с хребта Ян-дэ-янге. За перевалом сразу начинался хвойный лес. Я прошел один километр, другой, третий, а бивака все не было. Приглядываясь к следам я заметил, что местами олени бежали рысцой, — значит, эвенки подгоняли их и торопились.

Тайга чем дальше, тем становилась гуще. На открытых местах еще можно было кое-как рассмотреть следы, но под сенью хвойных деревьев ночная тьма быстро сгущалась, и потому идти становилось все труднее и труднее. Мои лыжи стали путаться в чаще, — опасаясь сломать их, я должен был уменьшить шаг и бросить съемку.

В лесу воцарилась тишина, изредка нарушаемая только звонким пощелкиванием трескающихся от мороза деревьев. Ночь властно вступала в свои права. На потемневшем небе зажглись яркие звезды. Они как будто знали что-то, касающееся меня, и перемигивались между собой. А я все шел и шел.

Вдруг, к ужасу своему, я увидел, что потерял олений след. Я поспешно достал спичку и чиркнул ею: чистый, ровный снег лежал впереди меня, справа и слева.

«Вот беда-то! — подумал я. — Неужели заблудился?»

Кому приходилось бывать зимою в тайге, тот знает, что значит заночевать в лесу без теплой одежды, без топора и без полотнища палатки, которым можно было бы защитить себя от холода. Я остановился, чтобы передохнуть немного и обдумать свое положение, но мороз тотчас дал себя знать. Надо идти. Но куда? Я наугад пошел вправо.

Как-то лыжа моя подвернулась, я упал и в это время неожиданно нащупал рукою утоптанный снег. Я скорее зажег спичку и при краткой вспышке огня успел рассмотреть оленьи следы. Решил идти как можно осторожнее, нащупывая дорогу ногами, чтобы не сбиться больше с проложенного оленями следа. Медленно, шаг за шагом, подвигался я вперед и, когда терял оленью тропу, возвращался назад и, шаря по снегу руками, отыскивал ее снова. Так промаялся я до девяти часов вечера и совершенно выбился из сил.

Стало совсем темно. Наконец случилось то, чего я боялся больше всего: я совсем потерял оленьи следы. Сколько ни искал я их, сколько ни ползал по снегу, все было напрасно! Я принялся кричать, но эхо возвращало мои крики обратно.

Измученный до последней степени, я сел, не снимая лыж, на какую-то колодину. Решил отдохнуть немного, развести небольшой огонь и как-нибудь дотянуть до утра. Не помню, сколько времени просидел я так, не помню, как задремал. Чувство озноба пропало. Откуда-то пахнуло теплом, в ушах зашумело, и послышались какие-то странные, бессмысленные слова.

Вдруг одна мысль, как молния, пронзила мой мозг: «Спать нельзя!» Я напряг все свои силы, рванулся с места, открыл глаза. Кругом было темно, как в могиле. Вверху слышался шорох — то легкий ветерок пробегал над лесом и чуть трогал вершины деревьев. Я сильно прозяб: холод уже успел проникнуть под одежду; зубы выбивали непрерывную дробь. Я схватился руками за ствол соседнего дерева и поднялся на ноги.

Первые шаги показались мне невероятно тяжелыми, потом я разошелся и тихонько побрел в ту сторону, где был какой-то просвет. Не успел сделать я и сотни шагов, как вдруг лес кончился и передо мной открылась громадная равнина, озаренная слабым светом мерцающих звезд. Далеко на другом конце ее мелькал огонек. Сонливое состояние разом исчезло — я почувствовал прилив бодрости, оправил лыжи и пошел прямо на спасительный маяк.

Было поздно. Созвездие Ориона, стоявшее дотоле низко над горизонтом, уже успело подняться до зенита. Великолепный Сириус блистал всеми цветами радуги. Вдруг яркий метеор бесшумно пронесся высоко над землею, оставив за собой длинный угасающий след. Как ни был я измучен, но явление это было столь замечательно, что я долго не мог оторвать глаз от неба, и только холод, знобивший руки, вернул меня снова к действительности.

Шел я долго и медленно. Наконец стали слышны бубенчики оленей. Еще немного — и я увидел бивак. У опушки леса стояли две палатки. В стороне горел большой костер. Тысячи искр поднимались кверху и огненным дождем сыпались обратно в снег. Колеблющиеся языки пламени прыгали по веткам. Неровный свет огня отражался на сугробах, палатках, стволах деревьев и перекидывался в тундру.

Около костра виднелся силуэт человека. Контуры его делались кроваво-красными то с одной, то с другой стороны — в зависимости от того, как освещал человека огонь. Это был Попов.

Собрав последний остаток сил, я дотащился до костра и, не снимая лыж, повалился в снег. Отдышавшись немного, я спросил Попова, как случилось, что эвенки ушли так далеко, вместо того чтобы стать на бивак тотчас за перевалом. Оказалось, что, пройдя Ян-дэ-янге, они попали не в тот ключик, в который хотели. Они заметили свою ошибку тогда, когда уже спустились с хребта. Им не хотелось возвращаться назад, и они решили идти до тех пор, пока не найдут олений мох.

Попов объяснил мне, как эвенки находят пастбища для оленей. Они пускают одного оленя без недоуздка. Он раскапывает передней ногой снег и, если есть корм, начинает пастись; если же корма нет, поднимает голову и смотрит по сторонам.

Кормового мха не было — и это заставило эвенков долго идти по тайге, пока они не вышли на тундру. Они знали, что я запоздаю и, вероятно, заночую в лесу. Но с ними это так часто случается, что моему отсутствию они не придали никакого значения и со спокойной душой улеглись спать. Наоборот, они были крайне удивлены, узнав, что я пришел на бивак и не остался в лесу до рассвета. Однако Попов решил на всякий случай зажечь огонь. Не разложи он костра, я действительно провел бы мучительную ночь под открытым небом.

Все хорошо, что хорошо кончается! Я снял лыжи, пробрался в палатку и тотчас уснул.

Весь следующий день эвенки простояли на месте. Двое из них ходили на охоту и принесли двух глухарей и одного рябчика.

Остальные мужчины исправляли седла и прочее походное снаряжение, а женщины починяли одежду.

Около полудня я по своим следам вернулся к тому месту, где бросил съемку, и заснял весь путь до бивака.

На другой день с рассветом было решено двинуться дальше.

Было еще совсем темно, когда меня разбудили. Я оделся и вышел из палатки. В воздухе была разлита мгла, которую эвенки называли «туманным морозом». Около палаток стояли два оленя с заиндевевшей шерстью. Термометр показывал минус 50 градусов Цельсия.

Часам к шести утра мы снялись с бивака и пошли дальше. Путь наш опять пролегал по тундре.

Ехавший впереди на «седловом» олене эвенк пел, и пение его было так же уныло и однообразно, как однообразна тундра, по которой он кочевал со своими табунами. Важенки следовали за ним в порядке, гуськом, и не отставали. Все мужчины и женщины сидели как-то странно, на плечах оленей, свесив ноги вперед, на грудь животных. Малые дети были завернуты в меха и лежали в особых седлах — зыбках, привязанных к вьюкам ремнями.

После вчерашней злополучной ночи Попов решил идти на лыжах вместе со мной. Но только что тронулись мы в путь, как вынуждены были снова остановиться. Один ребенок расплакался. Мать немного придержала своего оленя и попросила другую женщину подать ей крикуна. Та ловко соскочила на землю, развязала ремни и подала малютку матери. Мать на ходу накормила его грудью, прикрывшись от мороза шубкой. Потом она стала укачивать ребенка, но он раскапризничался, брыкался и кричал во все горло.

Тогда она сказала что-то эвенку, ехавшему впереди нее, тот передал слова ее дальше, пока они не дошли до головы отряда. Проводник остановил своего оленя. Тотчас остановился весь табун.

Мать сошла на землю и на морозе стала распеленывать сына. Раздев маленького буяна донага, она положила его в снег и, смеясь и что-то приговаривая, стала обсыпать его снегом еще и сверху. Ребенок барахтался и надрывался от крика. Я так был поражен этим необычайным зрелищем, что готов был броситься к ребенку на помощь. Купанье в снегу продолжалось не более одной минуты. Затем мать подняла свое дитя, нежно поцеловала его и быстро стала завертывать в рысий мех; потом уложила в седло-зыбку, ловко вскочила на своего оленя и крикнула проводнику, что можно идти дальше. Минуты через три ребенок успокоился и всю дорогу спал как убитый.

— Ведь этак ребенка можно простудить! — обратился я к Попову.

— Нет, — отвечал он, — от этого он не заболеет. Нам часто приходится зябнуть на охоте, а придешь в юрту, завернешься в шубу и так крепко уснешь, что добудиться не могут.

Чем больше мы приближались к Уркану, тем снег становился глубже. Олени умерили шаг. Нам же с Поповым это было совершенно все равно. Мы были на лыжах и не только не отставали от отряда, но порой даже обгоняли его.

Нашим проводником был эвенк небольшого роста, тщедушный, лет сорока пяти. На лице этого человека, самом заурядном, немного скуластом, было такое выражение, как будто он всегда всматривался в даль.

Мы шли по местности донельзя однообразной. Пусть читатель представит себе большую болотистую и слабо всхолмленную равнину, покрытую снегом. Хоть бы какой-нибудь предмет, на котором можно было остановить взгляд и который мог бы служить ориентировочным пунктом: небольшое озеро, одинокая сопка, каменистая россыпь, голая скала… Ничего! Пусто! Ни зверей, ни птиц, никаких следов. И так изо дня в день — подряд шесть суток. Это однообразие утомляло меня, я шел лениво и на планшете отмечал одно только слово: «Тундра». Однако проводник вел себя иначе. Он часто оглядывался назад и внимательно смотрел по сторонам.

— Не сбился ли с дороги наш вожатый? — спросил я у Попова.

— Почему вы так думаете?

— Да он все оглядывается и как будто ищет чего-то.

— А это потому, — отвечал Попов, — что он идет здесь первый раз.

— Как же он ведет нас? Какой же он проводник?! — невольно воскликнул я, крайне удивленный.

— Он знает дорогу, — успокоительно сказал Попов. — Ему старик Ингину рассказал путь на шесть дней вперед от хребта Быгин-Быгинен. Сегодня мы придем на условное место, где должны встретиться с другими эвенками, которые идут с Амгуни. Мы им передадим двух женщин с детьми. Эти эвенки предупреждены недели три назад.

Слова моего спутника озадачили меня еще больше. Как можно запомнить дорогу в тундре хотя бы на один день, если даже сам ходил по ней! А ведь этот человек запомнил все со слов другого, да еще на шесть суток вперед! Очевидно, тундра для него не так однообразна, как это кажется мне, — он видит то, чего я не замечаю.

Часа три после этого разговора мы шли по оленьим следам и вдруг увидели наш бивак и оленей, пасущихся на воле.

— Ну вот, — сказал Попов, — мы и дошли до того места, где должна произойти встреча двух отрядов.

Я оглянулся кругом и не увидел никаких следов зимовья или костров, ничего такого, что указывало бы, что место это — перекресток двух путей.

Мы простояли здесь двое суток.

К концу третьего дня я стал беспокоиться, что, может быть, мы попали не туда, куда следует.

В это время в палатку вошел эвенк и сообщил, что другой отряд приближается.

Мы вышли наружу, но в тундре царило полное спокойствие — ничего не было видно и ничего не было слышно. Попов рассеял мое недоумение.

— Взгляните на оленей, — сказал он. — Видите, они часто поднимают головы и смотрят в одну сторону.

Я постоял на морозе и, не дождавшись гостей, вернулся в палатку. Спустя некоторое время Попов вызвал меня снова наружу.

— Слушайте, — сказал мне Попов.

До слуха моего донеслись звуки деревянных побрякушек, которые эвенки вешают на шеи своих «рогатых коней» вместо металлических звонков. Вслед за тем из перелеска выехал человек на большом седловом олене, а за ним длинной вереницей тянулись важенки. Увидя наши палатки, человек остановился на минуту, осмотрелся и пошел немного влево.

Это были те самые эвенки, которых мы ждали с таким нетерпением. Они расположились биваком шагах в четырехстах от нашего табора. Через час вновь прибывшие были у нас. Они привезли новости с Амгуни, говорили о каком-то охотнике, которого задрал медведь, говорили о якутах, о ярмарке и о ценах на пушнину.

Вечером, когда мы с Поповым сидели у печки в палатке, разговор опять зашел о проводнике, который привел нас как раз к тому месту, где оба отряда так удачно встретились. Каково же было мое удивление, когда я услышал, что проводник только что пришедшего отряда тоже шел впервые по этой тундре, по указаниям, данным ему сородичами на девять дней вперед. Может быть, эвенки, эти скитальцы по тайге и тундре, обладают особо развитым чувством ориентировки?.. Это чувство есть у почтовых голубей и у перелетных птиц.

На следующий день мы передали пришедшим двух женщин с детьми и продолжали свой маршрут на юго-восток.

Характер тундры стал меняться: местность сделалась более холмистой, появились ручьи с берегами, покрытыми хвойно-смешанным лесом. Тут было много звериных следов.

Мы с Поповым шли потихоньку на лыжах и разговаривали между собой. Я заносил наш маршрут на планшет, а он шел безучастно, пока оленью дорогу не пересекли какие-то следы. Тут Попов остановился, внимательно посмотрел на них и сказал:

— Два человека шли: один — высокий, молодой, другой — низенький и старый.

Действительно, следы были человечьи. Кто-то шел по снегу без лыж, причем один пешеход раздвигал коленями снег, а другой шагал прямо через сугробы. Шаг второго был уверенный и сильный. Маленький человек больше наступал на пятку, как это делают старики, и часто отдыхал.

— Это русские, — сказал Попов. — Оба в сапогах.

(Эвенки носят обувь без каблуков, с мягкими подошвами.)

Вскоре он опять остановился и добавил:

— У маленького в руках была палка. Он нес ружье на ремне через левое плечо, а потом перебросил его через другое плечо.

— Почему? — спросил я удивленно.

Вместо ответа Попов указал мне на следы. Там, где низкий человек оступался между кочками, приклад его ружья делал отметки в снегу. Сначала эти отметины были с правой стороны, а потом стали появляться с левой.

Немного дальше Попов поднял корку белого хлеба, по которой он заключил, что поблизости есть зимовье, где можно выпекать кислый хлеб. Тот, кто далеко уходит в горы, несет с собою только сухари.

Мы оба внимательно рассматривали следы. В одном месте снег оказался истоптанным. Я понял только, что неизвестные люди здесь отдыхали, причем один из них стоял, а другой сидел на снегу.

— Один человек курит, а другой нет, — заметил Попов, указывая на снег. — Вот тут стоял большой человек и свертывал папиросу. Он немного просыпал махорки, а тот, что поменьше ростом, ждал, когда товарищ его закурит. У них был обтертый коробок, и они попортили много спичек. Потом большой человек протянул маленькому руку и помог встать на ноги.

Действительно, по снегу было видно, что маленький человек, вставая, не поворачивался на бок, что, поднимаясь, он крепко уперся на ноги и глубоко вдавил снег каблуками.

Это чрезвычайно заинтересовало меня. Мы двинулись дальше. Вдруг Попов обернулся и сказал:

— Большой человек сегодня утром ел много соленой рыбы — ему сильно пить хотелось, и он всю дорогу хватал снег горстями.

Следы стали забирать влево, к лесу. Далеко впереди виднелся наш караван. Тоненькой змейкой двигались вьючные олени между сугробами. Отставшие животные казались маленькими точками. Мы взяли направление прямо на них и быстро пошли по занастившемуся снегу. Вскоре олени остановились и сбились в кучу. Когда мы подходили к ним, эвенки развьючивали их и собирались ставить палатки.

— Пойдемте поищем тех людей, — предложил мне Попов. — Они где-нибудь тут, неподалеку.

— Как ты это узнал? — спросил я у своего приятеля.

— Они здесь прошли, — отвечал он, указывая на следы. — Без лыж по такому снегу далеко не уйдешь.

Оставив эвенков устраивать бивак, мы пошли по следам, которые скоро привели нас к реке. Многочисленные порубки говорили о том, что те, кого мы ищем, стоят здесь давно и находятся где-то совсем поблизости.

— Погодите, там слышны удары топора, — сказал Попов, указывая на реку.

Не успели мы сделать и двухсот шагов, как увидели дым, а затем и зимовье, сложенное из бревен, крытое накатником и землею, а около него двух лошадей. От зимовья вниз по реке шла санная дорога. Когда мы подходили к жилищу, худая собака встретила нас злобным лаем. Здесь мы застали трех человек: кривоглазого старика с седою головою, одетого в какую-то ватную кацавейку, и двух лесорубов. Один из них, как Попов и предполагал, был действительно высокого роста, лет тридцати, другой значительно старше и ниже ростом. Это были рабочие лесозаготовительного завода. Старик был караульщиком и кашеваром, а другие двое только два дня назад приехали из Хабаровска и вчера ходили смотреть, много ли в лесу кедра.

Когда я сказал им, как они шли, как несли ружье, кто из них курил и кто ел соленую рыбу, они очень удивились и спросили, в свою очередь, откуда я знаю такие подробности. Я указал на своего спутника и сказал, что все это он усмотрел по их следам.

— Вот диво! — воскликнул высокий парень. — Значит, от них, — он кивнул в сторону Попова, — никуда не скроешься… Верно говорили старики, что в лесу надо вести себя хорошо. Выходит, что в городе легче скрыться, чем в тайге.

Попов был настоящим следопытом. Неудивительно, что его сородичи, наши проводники, по признакам, незаметным для моего глаза, нашли друг друга, в снежной пустыне.

Мы распрощались с нашими новыми знакомыми и пошли к себе на бивак.

Куровское
943
Голосовать
Комментарии (4)
Германия
469
А свои написать слабо?
0
Куровское
943
Michael2103 попробовал да откритиковали мол это больше похоже на отчёт егеря.
Вот и нет желания писать.

Жуков Михаил Анатольевич

Охота на лося

Городской первичный коллектив охотников г. Куровское получил лицензию на лося. Мне, как егерю, закреплённым за этим коллективом, предстояло готовить охоту. Как раз как по заказу выпал снег. Я собрался и поехал в Давыдово на завод, там был цех по обкатке автомобилей газ 66.
С начальником цеха я был знаком, так-как он был охотником. Я попросил его выделить мне шофёра для того, чтобы объехать участок и сделать оклад для завтрашней охоты.
Шофёра он дал, выписал путёвку и посмеялся "позови на печёнку", - сказал он. Проехали километров 80 и без результата. лось нигде не дал следа.
Видно отстаивался после снегопада. Погода стояла тёплая. +2-5 градусов. И это после минусовой. Лощины покрылись прочным льдом.
Повсюду попадались переходы только кабанов. Возвращаясь назад наткнулись на 7 километре Егорьевского шоссе на свежий переход 5 лосей. Лоси шли чуть ли не галопом.
По видимому гончатники где-то их толкнули со стоянки. Пришлось снова делать крюк, чтобы обрезать. В одном месте оставив машину, я обошёл квартал и убедился, что лоси встали.
Довольный я вернулся домой. Значит охота будет удачной. Место было подходящее. Проснулся утром попил кофе, собрал термо-сок положил в рюкзак, одел патронташ. накинул на плечо ружьё и вышел на улицу.
Там меня уже ждали двое друзей охотников и мы направились к домику охотника к сбору. В 7 утра вся команда была в сборе. Все документы были оформлены, проведена техника безопасности и тут подъехала машина.
Все уселись в кузов, накинули тент и выехали. Не-доезжая Цаплинского железнодорожного переезда я сказал шоферу остановиться. В обратную сторону пересекли следы лосей, которых прежде не было.
Мы развернули машину. Выехали на шоссе, проехали до лесной дороги сворачивающую к реке Нерская. И стали объезжать вдоль реки. Доехали до тройни. Слияния рек Боренка, Гуслица и Нерская.
Выхода не было. Тогда я послал старшего растановить номера, а сам с ещё одним загонщиком остался ждать сигнала. Старший растановил номера, обошёл вдоль реки и подал сигнал.
Загон пошёл. В загоне помимо 5 лосей оказалось ещё 2. Прошло минут 5 раздалось 2 выстрела, затем ещё 2, потом ещё 1. Я подумал всё добивали. Вышел из загона. Охотники стоят ругаются.
Я спросил где зверь? Мне ответили его нет все лоси ушли даже без подранка. Я пошёл проверить. На снегу была только куча щетины и не капли крови.
Звери разделились. 4 пошли в сторону шоссе. 3 ушли через реку. Прошёл по следам с километр надеясь, что будет кровь. но без полезно. Спросил кто стрелял? Он мне ответил, что успел их подсчитать.
Я же сказал, что надо не считать, а стрелять учиться. Вскоре все успокоились. Перестали ругаться и решили обрезать 4 лосей. Выехали на шоссе. Проехали до реки Гуслица. Дальше деревня. Перехода нет. Обрезали. Я растановил всех по лесной дороге вплоть до деревни. Взял 2 в загон.
Сделали загон, но звери не вышли на номера. Тогда я взял ещё одного в загон. На номера вышел только один лось. Остальные ушли через загонщиков. И опять неудача. Дуплет и зверь ушёл невредимым.
Больше в тот день мужики не захотели охотиться. На следующий день у солонца под Цаплином удачно отстреляли быка. В загоне со мной был тот самый мазила. С тех пор, номера расставлял только сам.
0
Чувашия г. Чебоксары
3538
yaguar, То, что написал в раздел отчёты. Это сильно добавило бы тебе веса.
0
Германия
469
yaguar, во многом ребята правы, отчет написан великолепно,технически грамотно,не каждый так сможет. Вот если это же самое переписатьна рассказ, а я думаю раз это смог, то и рассказ не будет сложно. Есть еще одно я вообще то думал это любительский канал, и каждый пишет как может ,нет профессиональных писателей. И другие видя ,должны были бы сразу подсказать человеку, возможно и подсказать как!
Перейди в личку.
0

Добавить комментарий

Войдите на сайт, чтобы оставлять комментарии.
Наверх