В тридцати шагах.
Давненько я, братцы, не брался за перо, чтобы описать свои охотничьи истории. Всё как-то недосуг было и не потому, что нечего было сказать, а так — обстоятельства, суета, дела житейские.
Но этот случай, признаться, задел меня за живое. И решил я запечатлеть его, пока совсем не стёрлись из головы те самые ночные звуки и утренняя тишина. Судите сами, а я — как было, так и пишу, без прикрас.
Надо сказать, охота на медведя — дело нешуточное. Тут нужна не только меткая пуля, но и терпение, а пуще того — рассудительность. В тот день мы сидели на трёх привадах: зверь, судя по фотоловушкам и поеденному прикорму, точно кружил поблизости.
Я ждал в машине в полутора километрах от лабаза, готовый в ближайшее время сменить товарища, как вдруг — звонок. Беру трубку, а в ней взволнованный радостный голос: «Добыл! Приезжайте!» Я в течение 10 минут снял товарища с ближнего лабаза, и мы без промедления отправились на выручку. Подъехали, вышли на связь по рации — и тут, выясняется: зверь только ранен, не добит. Он упал от первого выстрела, но тотчас вскочил, крутнулся на месте и с рёвом метнулся за спину охотнику. А тот не смог выстрелить вторично — патрон переклинило в турецком полуавтомате 12-го калибра. Медведь ушёл в густую чащу, оставив охотника в недоумении и тревоге. Но и это было не всё. Не прошло и пяти минут, как зверь явился снова. Подошёл на тридцать-пятьдесят метров и затаился в кустах. Слышно было, как он тяжело вздыхает, фыркает, ломает сухие ветки — будто нарочно даёт знать, что он здесь и не уходит. А время уже клонилось к вечеру и сумрак с каждой минутой густел.
Прикинув перспективы не стали лезть в чащу в потёмках, а повременили. Дескать раненый зверь успокоится, заляжет и обессилит. Сами же остались на месте, прислушиваясь к рации- стрелок с лабаза передавал: зверь то залёг и стих, то опять принимался ломать кусты. Так прошло около часа — зверь не лёг. По рации доложили, что он всё ещё ходит вокруг.
Решили дождаться ещё двух охотников с третьей привады — у них, сказать по правде, в ту ночь было совсем тихо. Вскоре они прибыли и нас стало четверо. В полной темноте, с фонарями и ружьями наготове, мы отправились к тому месту, где на дереве сидел наш товарищ. Сняли стрелка с лабаза, он указал направление, но мы и сами уже слышали: за лабазом, шагах в тридцати, тяжело топчется зверь, фыркает и ломает кусты.
Я попытался с фонариком подойти ближе, чтобы увидеть глаза медведя и, если удастся, добить его. Но чаща стояла такая густая, колючая и непролазная, что сунуться было немыслимо. При свете фонаря виднелись лишь сплетённые ветви да тёмные стволы — где зверь, не разобрать. Мы посоветовались и решили отложить дело до утра. Вышли к машинам и поехали домой, надеясь с первым светом вернуться.
Приехали около семи утра. День выдался ясный и лес уже не казался таким грозным как ночью. Принялись искать медведя. Там, где он вчера шумел, нашли множество окровавленых лёжек и следы медвежьего помёта, верный признак тяжёлой раны. Но самого зверя видно не было.
Покружив с полчаса по лесу, мы наконец отыскали его. Лежал в полусотни шагов от лабаза, но уже с другой стороны — с той самой, откуда он первоначально подходил. Подхожу, трогаю — а он ещё тёплый! Значит, издох совсем недавно, не боле чем за час до нашего приезда. Иной зверь, даже легко раненный, уходит в глушь за много вёрст и там залегает, а этот вернулся и до самого конца караулил нас.
