Войти
Вход на сайт
Вход через социальную сеть

Предгорья Саян

 

 

  Поездка на сенокос для меня всегда была больше новым путешествием и ожиданием приключений, чем временем тяжёлой роботы в экстремальных условиях. Три раза мне посчастливилось побывать на покосе для хозяйства, которым заведовал отец, отводившимся в Предгорьях Саян. 

                                                                                1

  Первое путешествие в Предгорья Саян состоялось после пятого класса. Покос раскинулся на берегу речки Ишидей в нижнем её течении, а урочище называлось Усть-Ишидей. Рано утром, усевшись в ходок, так называлась лошадиная легкая повозка для перевозки людей, обдаваемые ветерком, замешанным на кислом конском поте и других запахах лошадиных метаболизмов, я с отцом покатил в сторону Саян, которые виднелись на горизонте таинственным синим силуэтом. Ходок, запряженный парой лошадей, играючи катился по грунтовой дороге. С обеих сторон к дороге подступали поля с созревающим хлебом. По дороге отец мне рассказывал, куда отворачивали менее набитые дороги. Названия деревень, куда пошли дороги, мне конечно были знакомы. В моем сборном классе были ученики из всех этих деревень, но на месте было всё же интереснее познавать окрестности моей малой родины.

  Определённый интерес у меня вызвала деревня Кольцова Степь. Она первая стояла по обеим сторонам дороги. Откуда это название появилось у этой деревни точно не известно. А вот дурная слава, что в этой деревне больше всего где-либо дураков, ходила по круге.    

  На место прибыли под вечер. Односкатный шалаш, вытянувшись не менее чем на десять метров, стоял на берегу речки среди стройных берёз у мостика в три бревнышка. Речушка спокойно катила свою илистую мутноватую воду в сторону большой реки Икей, до которой оставалось совсем близко. Солнце уже коснулось своим диском гребня Лобгоры.

  После нехитрого ужина, который состоял из макарон, заправленных свиным салом, я пошёл на мостик. Сидя на мостике, меня удивило обилие в речке мелкой рыбёшки, которая то и дело плавилась, хватая крутящуюся на поверхности воды мошку и брызгая красноватыми и серыми хвостиками, скрывалась на глубине.

  Уже после, сидя у костра перед сном, я узнал от своего старшего брата Гоши, что здесь много налимов и они хорошо попадаются на уды, поставленные на ночь. Наш разговор о рыбалке подхватил дядя Саша, рассказав о том, как он со своим напарником по сенокосу, идя утром вдоль берега, увидели большого налима, который жабрами зацепился в воде за ветку ивы и пытался освободится. Соображая, как и чем вытащить налима на берег, они стали бегать по берегу в поисках подходящей рогатины. Когда подходящий сук был найден, то оказалось, что налим уже сошёл с зацепа, но азарт выловить его не сразу прошёл у наших горе-рыбаков.   В надежде, как-то всё же добыть, сбежавшего прямо из рук, налима, они стали махать косами, опустив их в воду, пока их не окликну сосед по сенокосу. Этот рассказ вызвал у костра всеобщий хохот. Ещё некоторое время посидев у костра и выкурив по самокрутке, рабочие легли спать, чтобы завтра подняться с первыми лучами солнца.

  На завтра предстоял ответственный и тяжёлый день. Уже несколько дней стояла хорошая солнечная с ветерком погода. Рядки скошенной травы хорошо просохли и приятно пахли. Предстояло сгрести высохшую траву и сметать в зарод. Работа закипела с утра. На луговине быстро вырастали валы сухой травы. Я бидончик за бидончиком из речки разносил работающим воду. Не заправленные на них в брюки рубахи не успевали просохнуть от пота на солнце на груди и плечах. В работе был такой накал, что и обедать не пошли к шалашу, а остались обедать прямо на прокосах. За обедом один из рабочих рассказал жуткий, но счастливый случай о том, как он, подняв над собой на вилах сено, подавая его на зарод, почувствовал, как что-то холодное извивающееся шлёпнулось ему сзади на шею и прокатилось под рубахой. Это оказалось живая гадюка, которую закатали в сено и подвезли к месту закладки зарода. Всё обошлось, гадюка уползла. Все были заняты делом и им было не до гадюки. У меня от этого рассказа побежали мурашки по телу и остаток дня, таская воду, я всё время поглядывал под ноги. К вечеру на скошенной луговине прибавилось два зарода. Утром с отцом я уже катил в ходке домой.

                                                                                                                 2

  Следующий раз в предгорья Саян я поехал на следующий год. Дорога получилась дальней. Ехать надо было в урочище Усть-Булгутуй, это в два раза дальше, чем до Усть-Ишидея. В этом месте река Булгутуй впадает в реку Икей и начинаются Саяны, а наш покос раскинулся между двух гор небольшой высоты в пойме Икея. Конечный участок пути, это более десяти километров, надо было преодолевать по вьючной тропе.

  До урочища Идолгуй мы доехали на ходке четверо. В пути мы пробыли почти целый день. Лошади уже устали, да и солнце клонилось к закату. Здесь была запланирована ночёвка. Мой брат Гоша с напарником по покосу оставались здесь косить себе сено. Утром же я с отцом продолжил путь.

  Дальше дорога была проложена по настоящей тайге, да её и трудно было назвать то дорогой. Проехать можно было, скорее, только на тракторе с прицепом. Часто приходилось обоими руками держаться за что-нибудь, чтобы не выпасть из повозки при проезде рытвин и косогоров, особенно когда ехали по склону горы. На этом участке, по мне было бы лучше пройти пешком, чем сидеть и опасаться, что повозка может перевернуться и покатиться вниз под гору.

  К обеду прибыли в последний населенный пункт Ёду, в котором население, в большинстве своём, составляли таёжники. Отсюда дальше в тайгу можно было проехать только по тропе, то есть вьючным способом.

  По проулку между домами проехали на задний двор одного старого дома. Здесь стоял «транспорт», видимо, хозяина. Под небольшим навесом во вздыбленном положении, опираясь на заднюю стенку навеса, разместились двое саней, а две телеги стояли, приткнувшись к забору, под открытым небом. Рядом с ними отец поставил наш ходок и пошёл во двор поговорить с хозяевами. Это был дом давно знакомого отцу чудаковатого таежника. У него он останавливался на чай и с удовольствием рассказывал свои новости с «большой земли».

  Пака я ожидал отца, мне вспомнилось, как он однажды зимой, вернувшись из поездки в Ёду, рассказал забавные истории, которые произошли с этим таёжником в семейной жизни в тот год. Отца удивило то, что он в это время обычно находился в тайге на добыче пушнины, а тут сидит дома на кровати с повязкой на глазу.

  - Что случилось то, Никанорович? О ветку какую в потемках в тайге повредил себе глаз – спросил его отец.

  - Нет! Пустяк! Просто воспалился! Вот пару дней примочку подержу и в тайгу – ответил Никанорович.

    Но его пояснения тут же подправила жена:

  - Ему бы, Егорович, и на другое место надо было бы тоже поставить «примочку», до вот пожалела. Это ж надо было додуматься тянуть губами в рот из тарелки горячие длинные макароны, прямо с печи. Сам просил, чтобы я их не ломала. Думаю, что вытворял он это уже не первый раз. Вот и горячий конец макаронины, крутящийся во все стороны, и хлестанул ему прямо в глаз. Глаз то и покраснел.

   В её серьёзном пересказе этого события сразу было не понять, чего она придерживается: юмора или озабоченности об умственном состоянии своего мужа. Придерживаясь этому тону, она продолжила рассказывать:

    - А осенью, что он мне выкинул за то, что прекратила гулянку со сватом. Так он подхватился и из дома, а потом кричит из-за ворот, что пойдёт топиться. Ну, я подождала, пока он скроется в проулке и пошла за ним. Речка то здесь мелкая и затопиться не получится. Ну, я подхожу к речке то, а он лежит в воде, но голову держит на воздухе. Я ему и кричу, что голову то в воду не опускаешь, а он мне в ответ, так она сильно холодная. Ну, думаю, что дурь прошла и можно с ним разговаривать. Помогла ему вылезти на берег, а то уже околел совсем. Истопила среди ночи баню и давай лечить своего Никонорыча. Уж тут я уж отвела свою душу веником на его спине – с улыбкой закончила свой рассказ Агриппина.

  Много лет позднее, когда приходилось встречаться ещё с тремя знакомыми таёжниками, то отметил, что и у этих тоже случались неуправляемые со стороны семьи поступки. Напрашивается вывод, что таёжники – это люди с особым складом характера, которые не терпят любого насилия над собой и даже семейных взаимоотношений.

   Наскоро пообедав, мы оседлали коней, приторочили вьюки и, сопровождаемые лаем местных собак, двинулись из поселка в тайгу. Отец ехал на молодой кобылке, как мне помнится, по кличке Найда, а я на флегматичном мерине в годах, которого обвешали вьюками. Спереди и сзади к моему седлу с обеих сторон были приторочены по два мешка с различными продуктами для бригады косарей. Всю дорогу я завидовал отцу, как тот легко ехал впереди на своей кобылке рысью, а потом останавливался и требовал, чтобы я поторапливался, но разогнать моего мерина было невозможно. Как только он переходил на рысь, мешки начинали в разнобой болтаться, а в брюхе у него утробно квакало и хрюкало. Заканчивался этот его марафон обычно метров через десять и часто шумным испусканием газов.

  В некоторых местах тропа подходила к реке Икей и я любовался шумным её течением и чистейшей водой. Много лет спустя, я решил найти, кто дал такое название этой реке. Из отдельных источников следовало, что, примерно, так созвучно назывался древний музыкальный инструмент народов, населяющих территорию Саянских гор. И на нашем пути как раз когда-то было стойбище тофалар и называлось оно Сасарка. Название стойбища возникло возможно от одноименного названия речушки, впадающей в Икей в этом месте. Приметным от стойбища остался выложенный из камней сход к реке, который за десятки лет не разрушили бурные паводки. Позднее здесь была фактория, от которой осталось несколько покосившихся крестов.

  Преодолев речушку Сасарку, которая текла в овраге глубиной более двух метров, мы въехали в болотину. У местных охотников это место называлось Корма. Здесь на несколько километров не видно было больших деревьев, росли только редкие корявые берёзки. С коней, при переходе через речушку Сасарку, пришлось слезть и дольше мы уже не садились. Под ногами захлюпала болотная жижа. Кони в неё стали вязнуть выше щиколотки. Глубоко и шумно дыша, они с трудом вытаскивая из топи ноги, а в дальнейшем, переходя на частый шаг, не так глубоко проваливались. В этих топких местах, ведя лошадей на поводу, надо было смотреть в оба, чтобы не попасть под копыта, часто шлёпающей по топи, лошади.

  Гораздо легче стало нам и особенно лошадям с выходом на твердую почву. С обеих сторон тропу окружали ели и кое-где кедры. И вот впереди показалась, густо поросшая ельником и кедрачом высокая сопка.

  - Ну, вот и почти приехали на место. Вот обойдём эту сопку, переправимся через реку и будем на месте. – проинформировал меня отец.

  И действительно, не прошло и полчаса, как мы оказались перед бродом и благополучно переправились через реку.  С левой стороны от брода виднелся полуразвалившийся старый шалаш. Отец пояснил, что это шалаш, в котором бригада косарей жила на покосе три года назад. Сейчас я уже знал, что для бригады построено большое тёплое зимовье, в котором зимой живет и сторож сена.

  Глядя на старый шалаш,мне пришёлся на память один смешной случай, о котором я услышал от дяди Саши. Это было в одном из первых заездов бригады косарей в Усть-Булгутуй. В бригаду записались мой брат Гоша и дядя Саша. Все ещё были молоды и не истратили романтизма. Одних манило в далёкие горы и тайгу привести домой кедровых шишек, других половить хариуса, который серыми тенями виднелся в каждой яме, а третьи ехали просто побывать в горах и настоящей тайге, которые далёкой мечтой синели на горизонте.

 На покосе между косарями образовывались временные союзы по единому столу. Союз мог образоваться по родственному признаку, по симпатии друг к другу, а иногда по возможностям пропитания. Так вместе столовались мой отец, брат Гоша и дядя Саша. Обеды готовили по очереди. В свою смену Гоша сварил суп с клёцками, не имея на это должных навыков и нужных для клёцок в походных условиях ингредиентов. Блюдо получилось на маленькую троечку.

  - Это что за клёцки? Клёцки должны щелкать на зубах! – критиковал его отец.

  - Это как щелкать? – скрывая смех, возражал Гоша.

  - А так щелкать и всё тут! – добавил отец.

  Конечно без куриного яйца и молока клёцки слиплись и прилипали к зубам. Рядом сидевшие косари от души смеялись над замечаниями отца и возражениями горе-повара.

  Позднее, уже взрослым, я узнал от отца, что клёцки практиковались, как простое в приготовлении блюдо у сельских жителей при ограниченном времени на приготовление пищи. Конфузный пример приготовления клёцек в походных условиях имел место и у него самого, но он об этом тогда умолчал. Смеху было бы, пожалуй, до утра. А случилось это сразу после гражданской войны в Сибири, когда он в группе молодых ребят возвращался в свою деревню после трудовой повинности из города Тулуна, где они принимали участие в восстановлении взорванного железнодорожного моста. На пропитание в дороге ребятам выдали вместо хлеба муку. И вот, не придумав другого способа получить из муки продукт пригодный для употребления, они в попутной деревне сняли с забора здоровенную крынку и сварили на костре в ней клёцки. Приготовленные без куриных яиц, клёцки, конечно, слиплись в колобок. Употребив юшку и заглядывая в крынку, тыкая заостренными прутиками в колобок, пытаясь достать клёцку, ребята, за этим занятием, не выдержали дальнейшего испытания голодом. Крынка была разбита, так как колобок не хотел выпадать и из перевёрнутого сосуда.

  Конфуз у ребят получился и с чаем. Осенний вечер быстро склонился к сумеркам. Костёр догорал. Над ним одиноко висел всеми забытый чайник. Некоторое время он пыхтел, отдуваясь паром, как бы напоминая о себе. Это был совсем старый чайник, собрат его дошёл до нас на ремне у «человека с ружьём». На костёр к ребятам он попал точно так же, как крынка с забора.

  Разделавшись с клёцками, ребята приготовились ещё попить чаю на таволожнике с сухарями, затёртыми до неузнаваемости. Грызть их без чая было невозможно, они окаменели. Гришка К. подсел к костру и хотел уже снимать с тагана чайник. И тут он на углях заметил какую-то металлическую трубку. Выкатывая её из костра, он поделился о своей находке с остальными:

  - Смотри! Я в костре дуло от револьверта нашёл. – особо не думая, воскликнул он.

  Это сообщение сразу вызвало у остальных ребят недоверие и кто-то возразил ему:

  - Ну, паря! Ну и сморозил же ты! Откуда в костре револьверу взяться?

  Все придвинулись ближе к Гришке. Как только трубка выкатилась из костра к ногам компании, все признали в ней носок чайника и, конечно, перевели свой взгляд на чайник. Он висел над костром с большой дыркой на месте носка. Носок у медного чайника, как и весь чайник по швам был пропаен оловом.

  Вероятно, чайник изначально был дырявым и вода из него постепенно вытекла, а остаток её быстро выкипел. По этой причине он и висел на заборе.

  - Вот тебе и дуло револьверта!- кто-то из темноты передразнил Гришку, пробуя грызть сухарь без чая. Воду из болотины пить никто не рискнул.       

         К зимовью прибыли, когда уже вечерело. Я с интересом осмотрел избушку. Зимовье было сработано по классической таёжной схеме. Срублено из толстых брёвен с одним маленьким окошком в южную сторону. Внутри была сложена большая печка и сооружены в два ряда нары. Над входом в избушку был сделан большой навес со стеллажами для хранения продуктов. Перед входом на безопасном расстоянии от избушки над кострищем на тагане постоянно висело ведро с отваром чаги, которой здесь на березах, как пояснил отец, предостаточно.

  С котелком для воды я пошёл по тропке на берег реки. Шум её слышался уже у зимовья. Уже у самой воды меня, можно сказать, напугали утки-крохали. Таких уток я ещё видел и удивился, как они, не взлетая, шумно выскочив из прибрежной осоки, шустро шлепая по воде лапками и махая крыльями, в пару секунд перебежали реку и опять скрылись в мелком ивняке.

 На противоположном берегу дремучая тайга стояла прямо у реки. Огромные ели и сосны, сомкнув кроны, не пропускали прямой свет до земли. Их нижние ветки обросли лишайником и он, как седая борода спускался вниз. Вглядываясь в этот лес, мне подумалось, что из него может в любую минуту появиться медведь. Поспешно набрав воды, я вернулся к зимовью. Через несколько дней я обвыкся с таёжной мрачностью и лес на другой стороне реки меня уже больше не страшил так сильно, как в первый день приезда. Я даже перешёл через реку по толстому суковатому замшелому стволу дерева, которое, видимо, уже много лет соединяла берега реки. Среди ёлочек росло много грибов. Это были зеленоватые моховики, но с какими-то пятнышками на шляпке. 

  Через пару дней погода испортилась и зарядил мелкий дождь. Косари, пользуясь такой обстановкой, решили сделать себе выходной. Все, кто умел рыбачить удочкой, пошли на рыбалку. Меня взял с собой набираться опыта Коля, друг моего брата. Он раньше жил в Ашане на реке Ия и поэтому мастерски ловил в горной реке хариуса. Я тоже оборудовал себе удочку. Забрасывая её в бурлящий поток воды, я не как не мог уловить поклёвку. Грузило, сделанное из пули тридцать второго калибра, то ударялось о каменистое дно, то его дёргало и тянуло в сторону набежавшим буруном. При очередной проверке наживки, она оказывалась в какой-то момент сорванной хариусом. Коля тем временем уже таскал в руке несколько нанизанных на прут хариусов. Видя мою профессиональную беспомощность в рыбалке на этой горной реке, он предложил мне помогать ему в переноске, пойманной им, рыбы. И дальше я, как стажёр, носил рыбу и наблюдал за его действиями.

  Рядом с нами рыбачил тоже хороший рыбак дед Дворяков, но вот в мастерстве определения, где стоит рыба, он конечно уступал Коле. Видя, как Коля вытаскивает из каждой ямы два-три, а он, порой, ни одного хариуса, дед возмутился и сердито сказал Коле:

  - Слушай, Колька! Дай я выйду вперёд тебя, а ты приходи на яму после меня, когда я в ней отрыбачу, а то тебе почти все хариусы с ямы достаются!

  Коля согласился на его сердитую просьбу и мы пошли рыбачить вторым эшелоном за дедом. Но и в этом порядке Коля находил ещё и ещё, где в яме стоят хариусы. Несколько раз было и так, когда он опускал удочку в промоину между корнями огромных елей и вытаскивал больших, до килограмма, хариусов. К обеду я таскал за Колей в каждой руке не менее пяти-шести килограмм рыбы. Рыбу солил мой отец.

  Как-то в такой дождливый день всем косарям пришлось готовить пищу на печке. Зимовье наполнилось запахами многочисленного варева, а в период приготовления нашего с отцом и Коли, появился запах начинающего протухать сала. Оказалось, Коля, не зная особенностей технологии засолки сала, после забоя кабана, не остудил сало, оно и затухло уже после засолки. Отец немного купил его и Коли. Вот и поджаривая сало, мы с Колей наполнили избушку неприятным запахом. На это дядя Миша, наш сосед по улице, как бригадир, смеясь определил нас в ночной караул:

  - Колька и Витьча, вы своим салом, наверняка, сегодня ночью приманите медведя. У Витьчи есть ружьё, вот и заступайте вечером в караул на охрану нашего бивака.

  Такие весёлые случаи, а иногда и не совсем веселые периодически случались в этой рабочей компании, в которой все друг друга хорошо знали. Один такой случай произошёл до моего приезда. Двое рабочих, с появлением по лесу грибов, решили набрать их и приготовить грибной ужин, так сказать немного разнообразить свой рацион. Один из них хорошо разбирался в грибах, а у второго не хватало и знания грибов и порядка их приготовления. Грибы он собирал все, какие попадались. Он же уговорил первого не отваривать их дважды, чтобы навару больше осталось с картошкой. К их затее отнеслись, кто со смехом, а кто и предупреждал о серьёзных последствиях и были правы.

  Трагикомическая сцена разыгралась ночью. Спать эти двое никому не дали.  Больше пострадал тот, который всё старался делал правильно. Мучаясь от болей в животе и рвоты всю ночь, он в припадке злости обещал убить своего собрата по столу:

  - Ну, дебил! Ну, скотина! Если доживу до утра, то разобью твою тупую башку! Чтобы я ещё что-то варил с тобой вместе!

  У отца была аптечка и в ней порошки от болей в животе. Принимая их, пострадавший сбил боли, но изрядно побегал от поноса в кусты и утром. Всё разрешилось мирно, без ответного действия со стороны пострадавшего. Рабочие, хоть и были утомлены бессонной ночью, но шуток отпустили в сторону «грибников» порядком.

  Через две недели я с отцом поехал дом. По дороге к нам подсел Гоша со своим напарником. У Гоши кончился отпуск и надо было выходить на работу. Мы ехали без остановки на ночлег, хотя и наступила уже ночь. За Ишидеем, перед мостом через Угнайку, нас готовилась встретить сильная гроза. Она шла нам на встречу, громыхая и сверкая молниями, и не давала никакой надежды, что пройдет мимо. Отец, видно, всё же надеялся, что до грозы проедим этот очень длинный и высокий над болотом чёртов мост, да и до моста не было удобного места, чтобы свернуть с дороги и укрыться от дождя. Ослепляющие удары молнии, от которых всё вокруг становилось видно, а после мрак, встретили нас на мосту. Наша пара лошадей некоторое время жалась друг к другу, боясь упасть с моста, но не выдержав испуга от оглушительного грома и треска молний над нашими головами, сорвалась и понеслась по бревенчатому настилу моста. Только какие-то силы с выше уберегли нас от трагической случайности. Могло случится что угодно. Это могла быть поломка и потеря колеса нашей повозки от непрерывной ударной нагрузки о бревенчатый настил моста, а также потеря направления движения, ослеплёнными молнией, лошадьми, так как перил у моста не было. Вероятен был и удар молнии в наших лошадей, так как мы были самой высокой точкой над болотом, шириной около километра.

  Проехав ещё около километра за мостом, в свете молний мы увидели недалеко от дороги зарод сена. Начался ливень. Отец повернул лошадей к зароду – это было наше спасение. Лошади были на грани срыва, да и взрослые, наверняка, вспоминали мысленно Бога. В зароде, накопав нор, мы подремали в них до рассвета, спрятавшись от дождя. Гроза прошла, небо очистилось и наступал солнечный день. Вокруг было всё красиво и тихо, как будто и не было ночного кошмарного буйства природы.    

                                                                                                                      3

  На следующий год я оказался только у Предгорья Саян. Бивак бригады косарей был разбит на берегу речушки Ишидей у Лобгоры. В этом году я научился косить траву и, при отъездах отца, самостоятельно косил. Интерес косить в одном местечке доставило и то, что среди травы поспело немного морошки, самой вкусной ягоды Сибири. Она очень сладкая и душистая и совсем не похожа ни по виду, ни по вкусу на тундровую.

 В речке я ловил небольших налимов и ельцов. Как-то рано хмурым утром при проверке удочки вытащил первого для себя налима. Я схватил пойманную темную рыбу за голову, а она тут же обвил мою руку хвостом. От неожиданности у меня даже похолодело между лопатками. Думая, что это змея, я отшвырнул налима в сторону и только потом рассмотрел, что это налим.

 В свободные дни от сенокосной работы я ходил вдоль речки и ловил в ямках ельцов. Особенно крупные попадали после наводнения. Ельцы стаями ходили по сенокосу и, видимо, нагуляли хорошо вес. 

  Наводнение вызвали длительные проливные дожди в горах. Да и в нашей местности они несколько дней держали нас в шалаше, прежде чем бригада решила ехать домой. «Знатоки погоды» в эти дни несколько раз на дню бегали под дождём к речке смотреть, как падают капли дождя в воду. Если они при падении образуют пузыри на воде, то по мнению «знатоков погоды» дождь будет затяжной. Точно не могу утверждать, по прогнозу наших «знатоков погоды» или по звонку из конторы лесопункта в Ишидей, но бригада косарей была отозвана с сенокоса.

  Охранять вещи бригады в шалаше вызвался дед  Дудник. Больше недели продолжалась «одиссея» деда. Как он рассказывал:

  - На следующий день уровень воды в речке достиг уровня берегов. Мне сразу в голову вдарило, а как же я буду несколько дней без хлеба то сидеть в шалаше, если дорогу то затопит. И пошёл я в деревню за хлебом то, а за собой то по тропе вешки ставлю, чтобы на обратном пути не сбиться с дороги. Все косьёвищи утыкал вдоль тропы, дальше и шестов нарубил. Так и ходил после по этим вешкам, а вода через день весь покос затопила. Телега по ступицы в воде стояла. Так я её верёвкой к берёзе привязал и уже не боялся, что вместе со мной вода из шалаша унесёт. Так и спал все ночи в шалаше на телеге, а вот чай готовить и другое варево приходилась ходить на сухое место в березняк.

  Наводнение косарям и мне с отцом доставило дополнительно много работы. Все копны пришлось раскидывать и сушить сено. Оно значительно потеряло свой вид и съедобность, так как почернело, а водой в него набило ила. Для восполнения потери пришлось по болотине косить траву с осокой.  

 Однажды утром, недалеко от шалаша послышалось кряканье селезеня кряковой утки, схватив свою одностволку, я помчался к месту, откуда доносилось кряканье. Подкрадываясь на коленках среди кочек и мокрой травы, мне удалось добыть селезня. К обеду с проверкой правильности учёта заготовленного сена, на покос из управления прибыл начальник моего отца. Он был в дружеских отношениях с отцом и часто заезжал к нам. Обед из утки очень получился кстати. Видя, что у друга растёт сын охотником, позднее он привёз мне банку дымного пороха, которого хватило на пару лет, а дальше я уже сам покупал припасы. Научился ловить капканами колонков и ондатр. Шкурки их сдавал в заготовительный пункт и там получал припасы. 

  При необходимости, я ездил на коне в седле за хлебом в магазин Ишидея. Ребята в поселке с завистью поглядывали на меня. Как-то возвращаясь из магазина, заметил, что рядом со мной пролетел камень. Этого стерпеть было нельзя. Развернув коня, я сразу увидел провокаторов. Это два парнишки, младше меня, приготовились запустить в меня ещё по одному камню. Дав коню пятками под бока, рысью я поехал на них. Не ожидая такого поворота, те бросили свои камни и скрылись за воротами ближнего дома. Больше нападений на себя я не получал.

                                                                                                              4

  На следующий год, это уже после восьмого класса я опять поехал в Усть-Булгутуй. Ехать пришлось на громоздком фургоне, запряжённым парой лошадей, который грохотал и скрипел на ухабистой разбитой дороге. Править лошадьми отец посадил меня, а сам, как бывалый казак, сбоченившись то на одну сторону, то на другую на молодой капризной кобыле Найде налегке ехал рядом. Я опять с завистью смотрел на него и мне невероятно хотелось с ним поменяться местами, но желание отпадало, когда Найда вдруг начинала брыкать ногами и поворачиваться в обратную сторону, желать вернуться домой. Тут ей, конечно, хорошо попадало прутом от отца.

  Бригада косарей встретила нас у спуска к ручью Идолгуй. Дальше летом автомобильной дороги не было и бригаду косарей автомашиной довезли до этого места. Здесь у ручья в распадке и была отцом намечена ночёвка. Кое кто из бригады, конечно выразил несогласие с выбором места, но отец обосновал это тем, что у первого моста через этот ручей чей-то покос и заводить себе врагов через потраву он не желает.

  Утром двинулись дальше. Дорога до Ёды была, но по ней можно было ездить только на лошади, запряжённой в телегу. Проложена она была по склону горы. В некоторых местах телега, нагруженная с верхом продуктами и пожитками косарей, наклонялась на критические углы и казалось, что она может и перевернуться. К обеду, всё же без происшествий, мы прибыли в посёлок. Дальше до места путь лежал по вьючной тропе. Пообедав, отдохнув и навьючив лошадей, мы двинулись дальше по известной уже мне тропе.

  До брода через реку Икей мы добрались без происшествий. В реке вода немного прибыла и как-то угрожающе шумела, а может мне казалось это, так как я здесь не был уже два года. Кони тоже таращили глаза на бурлящий поток и нервно фыркали. Отец направил своего коня через брод, а моего держал за провод. Бывалые кони спокойно вошли в воду, она им доставала по брюхо и чуть выше. В реке, повернувшись против течения, они удачно минули глубокое место. Найда же шла поперёк течения и её на глубоком месте начало заваливать на бок. Дальше, поддавшись течению, она стала отступать вниз по течению к яме. Всё кончилось тем, что вода приподняла её и она всплыла. Вьюки с неё, конечно, сорвало и замочило. Их кое-как выловили ниже по течению. Продукты были частично испорчены, особенно макароны.

  На следующий день у бригады был день развертывания табора. Работы быстро закончили и все отправились на реку рыбачить. Хариуса в реке было много. Если приглядеться, то в каждой яме можно было заметить с десяток хариусов, которые серо-голубой тенью колыхались на фоне каменистого дна.

  Клёва особого не было. Все поймали по одному-два хариуса. Мне удалось выудить тоже одного. Вечером сварили общую на всех уху. Я же своего хариуса засалил и оставил угостить отца, который с утра уехал обратно в Ёду за остальным имуществом.

  Тяжёлая сенокосная работа иногда прерывалась дождями и у косарей выдавался вынужденный выходной. В такой день все брались за удочки, а дядя Шаршунов отправился на охоту. Он больше всех пострадал от порчи продуктов на переправе и решил своё положение поправить охотой. К вечеру он добыл косулю и тащил её в мешке на лямке через плечо.

  Для перехода через речки пеше мы использовали стволы деревьев. Одно толстое лежало у табора, через Икей, а второе тонкое – через Булгутуй. При подъёме уровня воды, под напором набегающих потоков, оно начинало постоянно вибрировать. На переходе через Икей, у нашего охотника один конец лямки отвязался от мешка. И надо же было этому случиться прямо над рекой. Мешок с косулей упал прямо в бурлящий поток. Собрав все силы для стремительного броска, Шаршун, как его называли, семенящим бегом «промчался» мимо зимовья в сторону брода. Все сидели у костра и с изумлением смотрели ему вслед. Его окликнули, но он ничего не ответил. Да и человеку, которому за пятьдесят при беге трудно справиться с дыханием и сердцем, а тут ещё надо умудриться, кому-то что-то, одновременно с этим, что-то пояснять. Только, когда Шаршунов от брода подошел к зимовью по пояс мокрый с мешком, из которого торчали копытса косули, всем стало понятно, за кем это он так гнался.

  Река до брода делала большую петлю и обогнать мешок с косулей Шаршуну удалось. Везение было и в том, что мешок не занесло на повороте реки в промоину под корнями деревьев. В этом случае найти и вытащить его из такой ловушки было бы проблемой, но всё получилось. Вечером организовали совместный ужин и пол косули было съедено. Всё бы хорошо, но в мясе попадал песок. Стали выяснять, где такое видано, чтобы в мясе косули откладывался песок? Долго думать не пришлось. Причиной было то, что после нарезки мяса, занимающийся этим делом «очень чистоплотный» дед Василий, обмывая его в реке от крови, складывал тут же на песочек, а не в какую-то посуду.

  У этого деда зубов почти не было, так за ужином он и не чувствовал песок. На все замечания в свой адрес, шамкая беззубым ртом, парировал:

  - А я ничего не чувствую! Всё вкусно! И не надо наговаривать на меня!

  В начале августа хариус перестал браться на дождевого червяка. В погожий день, особенно под вечер, белокрылые мотыльки в большом количестве начали кружиться над плесами и садиться на воду. Садились они на быстрине и плыли на плес, как будто катались. На плёсе их начинало крутить течением. Вот тут-то из глубины показывался мордатый хариус и хватал мотылька, поворачиваясь обратно, он красиво бил по воде хвостом и стремительно скрывался в толще воды. Это зрелище завораживало и долго не отпускало заниматься другими делами.

  Я сам не пытался сделать такую мушку, так как ещё не было у меня для этого ни навыков, ни материалов. Перед отъездом домой я попробовал ловить хариусов на мушки, которые купил в магазине. Крупные на них не брали, а вот средненькие хватали. Для заброса, в качестве плавучего грузила, использовал вытесанный из дерева профиль хариуса. Одного крупного мне всё же удалось поймать из хорошей ямки, но взялся он на червяка. Весов, конечно, у нас с отцом с собой не было, он сидел курил рядом, но на глаз он определил, что хариус будет около килограмма.

  Моя удачная рыбалка послужила импульсом к коллективному выходу бригады косарей после ужина с удочками на хариуса. Заядлые рыболовы решили, что хариус опять перешёл на «потребление» дождевых червяков. Однако удачная рыбалка получилась только у дяди Васи. Он умудрился подсечь большого хариуса за хвост.

 Весь вечер он был в центре внимания и многие шуточные вопросы принимал, как серьезные, но и сам много шутил и пересказывал, как тянул хариуса:

  - Кинул в ямку раз, кинул ещё несколько раз и заметил, что хайрюза сбегаются в кучу около приманки. Я и начал дергать удочкой. И тут мою удочку как потащит хариус, чуть из рук не вырвал! Я тянуть, а удочка дугой! Ну, думаю в килограмм хайруз попался! Как у Витьки! Вытащил, а тот ж… клюнул! Да, да! Ж… клюнул! – жестикулируя руками и всем телом, рассказывал дядя Вася. Крючок же действительно впился хариусу у самого анального отверстия.

  - Ты, Василий, оказался самым хитрым среди нас рыбаком. Раз не хотел хариус клевать ртом, так у тебя клюнул хвостом! – подзадоривали рабочие дядю Васю, а тот, из-за своей глухоты, во всяком разговоре у костра улавливал, что речь идёт о его удаче и тут же принимался пересказывать этот случай с собой, прибавляя в свой пересказ всё новые штрихи и краски.

  На следующий вечер Шаршунов тоже придумал, как показать своё умение метко стрелять. Объединившись с дядей Васей, он попробовал стрелять хариусов в момент, когда они хватают на поверхности воды мушку. Дядя Вася же, стоя в воде на мелководье, должен был ловить стреляных хариусов, но дело не пошло. Добытые хариусы тонули в яме и не доплывали до дяди Васи, да и не было особо много мест для такой добычи хариуса.

  Прошла неделя, как я приехал на покос. С рекой и озером в пределах покоса я ознакомился и теперь меня тянуло на ближайшую гору, которая вздымалась сразу за озером. С очередным отъездом отца за свежим хлебом для бригады в Ёду, я отправился на гору. У подножия горы из стекающих в долину грунтовых и талых вод образовалось длинное мелководное озеро, но с очень прозрачной водой. Мне вспомнилось, что здесь под горой я был с дядей Гришей Ч. Целью нашего тогда похода было посмотреть и оценить урожай кедровых шишек и охота на рябчиков. Тогда, как и сейчас шишек не было, так совпало, что в эти годы кедры не плодоносили, они плодоносят через два года.

  В узком месте я сделал попытку перейти озеро. День был пасмурным и это затрудняло определить глубину озера, так как на поверхности воды не была бликов. Опустив одну ногу в воду, я не достал дна, так оказалась обманчива исключительная прозрачность озера. Пришлось идти в обход.

  За озером я оказался в старом кедраче. Такой кедрач ещё называют «дубняк». Шишки с него не бьют, а только пользуются сбором их после раннего мокрого снегопада. Шишки сами опадают с кедр с прилипшим снегом. Кое где всё же росли кедры доступные для колота. Здесь я и впервые увидал колот, который простоял у кедра с прошлого года. Молот его весил не меньше пуда и сейчас он, как будто дремал, притулившись к кедру и дожидаясь своего часа, когда созреют кедровые шишки. От одного его удара они градом будут сыпаться с кедра.

  Глядя на колот, мне вспомнился рассказ отца, который он слышал от одного таёжника. Тот собирал шишки после снегопада.  Нагнувшегося за очередной шишкой, его свалил на землю сильный удар между лопаток. Сознание у него помутилось. В голове всё же успели мелькнуть некоторые мысли и одна из них была, что это его достал медведь, следы которого он видел здесь утром. Придя в сознание, он понял, что это был не медведь, а его колот, поставленный им около кедра, который по какой-то причине потерял устойчивость, и упал на него.

  Вот такое грустное и жутковатое воспоминание нашло на меня, пока я шел по кедрачу. Под мхом то и дело слышалось журчание ключей, которые струились среди корней кедр вниз с горы. На вершине горы я увидел какое-то ритуальное строение из камней, обозначающих вершину горы. В этом месте начинался обратный склон. Может быть это была граница охотничьих угодий тофалар, а может быть и ритуальное сооружение .

  Спускаясь с горы, я оказался в увале. Кедры и ели плотно смыкались над ним своими кронами. Весь мох здесь был выбит и утоптан косулями и копаргой. Земля всюду была усеяна помётом этих диких животных. В этом естественном укрытии, как видно, они укрывались от непогоды летом и зимой.

  Диких животных здесь я не застал, а вот белка, распушив свой рыжий хвост выскочила на меня из-за толстой ели и громко цикая, скрылась в её кроне, нарушив тишину дремучего леса. От шума, устроенного белкой, мне даже как-то стало доже веселее в этой угнетающей тишине. Через несколько минут мое настроение поддержали, взлетевшие с ягодника, рябчики. По одному я успел выстрелить, но он спланировал под гору и было не понятно, есть попадание или нет.

   Обходя озеро у подножия горы, я попал в глубокий мягкий мох. Ноги мои увязали до колен. Во мху были натоптаны настоящие тропы диких животных и все они вели к озеру. Шурша по кустам и мху, я вышел, не маскируясь, на берег озера и пожалел об этом. С озера поднялась добрая стая уток.  Уже в березняке, на краю территории покоса, я добыл трофей. Мне встретилась берёза, на которой торчал большой гриб чага.

  На биваке над кострищем в ведро с чаем и я внёс свою лепту в общий чай, положив в ведро, принесённую из березняка чагу. Здесь у костра за кружкой чая по вечерам часто можно было услышать истории, которые вызывали смех и хохот до коликов в животе. В двух из них речь шла о хитром охотнике, который чуть не заморил недоеданием двух своих компаньонов. Один согласился с ним накосить для своей коровы сена. И вот дед Матвей убедил своего напарника, что правильнее будет, если они будут выходить на косьбу раненько утром до завтрака и даже без лёгкого чая. И вот напарник уже едва ноги волочит, а не то что резво с замахом машет косой. На все его просьбы пойти на завтрак, дед Матвей просит его добить ещё один уголок или обкосить кустик.

  Так продолжалось несколько дней и вот, как-то перед утренним выходом на косьбу, дед Матвей, как всегда, пошел за кусты справить нужду. Что-то и напарнику захотелось сходить за кусты. Что он увидел, расстроило его до глубины души: дед Матвей сидел, как бы справляя нужду, а сам уплетал кусок сала с хлебом. Кое-как они совместно довели начатое дело до завершения.

  А второго напарника дед Матвей прокатил на орехах. У него была кобылка-монголка и на ней он обещал вывозить из кедровника все добытые шишки к биваку. На деле же получилось, что он вывозил только свою долю шишек, а напарник же до ночи таскал свою долю на себе. Дед Матвей жалостно объяснял это нарушение договоренности плохим «здоровьем» кобылки:

  - Колька, смотри опять моя монголка едва ноги волочит! Что-то ей не здоровится! Старая что ли стала? Давай ка дадим ей и сегодня отдыха! Я приготовлю ужин, а ты дотаскай шишки! Ты ещё молодой! Справишься!

  И так болезнь кобылу «мучила» через день, но чаще каждый день. Такие взаимоотношения часто косари бригады в шутку имитировали между собой, сопровождая это хохотом.

   Как-то на покосе вся бригада «измерила» на себе силу тока молнии. Гроза собралась, когда бригада обедала и все со своей снедью быстро переместились в зимовье. Первые удары грома и ливневые заряды заставили и лошадей искать укрытие у зимовья. Прижавшись друг к другу и засунув голову под навес перед входом, они пытались укрыться от ливня. И тут мы услышали оглушительный удар молнии и падение коней на землю. Они, как ошалелые, тут же начали вскакивать на ноги.  По нашим ногам побежал ток, это было похоже на мурашки.

  После грозы все пошли смотреть за избушкой, в метрах пятидесяти, разбитую лиственницу. Молния расщепила её толстый ствол, более обхвата, на двое и сломило верхушку. Сила тока, как видно, была очень великой, а для лошадей, возможно, критической.

  Очередной раз отец поехал за продуктами, а я остался на покосе и мне пришлось присматривать за конями. На ночь, для защиты от гнуса, я разложил им хороший дымокур, но ночным дождём его потушило. Утром дождь продолжал моросить, а коней нигде не было видно. Сделав добрый круг вокруг дымокура и не обнаружив ни коней, ни их следов, я забеспокоился. У меня возникло подозрение, что кони могли направиться по следам лошади, на которой уехал отец домой. Следов у брода через реку я не обнаружил, так как их могло смыть дождём, а потом с этой стороны берег был каменистым и следов на нем, практически, не оставалось. Установить, ушли ли лошади в сторону дома можно было только по следам на тропе, где она шла по глинистой почве. Такое место было за рекой в ельнике. И я решил перейти реку и дойти до ельника.

 Переход через Икей по толстому стволу дерева не составлял труда, но у самой тропы надо было ещё перейти и через Булгутуй. Ствол ели, который служил переходом через эту речку, на половину своей толщины был в воде и его постоянно трясло течением, а иногда к нему подплывал бурун и перебрасывал часть воды через него. При подсчёте это случалось на пятнадцатой секунде. Поискав у перехода шест и не найдя, я решился переходить без страховки, надеясь, что за время формирования повторного буруна я пройду опасный участок перехода.

  С проходом через бревно буруна, в полной уверенности я двинулся по бревну, но выдержка моя подкачала. Как только я увидел, что к бревну приближается следующий бурун, мой взгляд уже не мог от него переключиться на бревно. В результате я потерял равновесие. До берега оставалось ещё метра четыре. В голове моей в этот момент завертелась мысль:

  - Куда прыгать? Вверх или вниз по течению? Вниз – это меня потащит течением и может зацепить за сук утонувшего дерева…  Прыгнуть вверх – будет тащить под бревно и заливать водой, но я буду держаться и вылезу на берег по бревну.

  Так я и поступил. Ухватившись за бревно обоими руками, я стал бороться с течением. Мои длинные резиновые сапоги в миг наполнились водой и их стало неимоверно тянуть и поднимать бурным течением вверх, топя меня под бревно. Соображая, как бы течение не сняло с меня сапоги, я согнул ноги в коленях. Перебираясь руками по бревну, весь до нитки вымокший, я, на конец, цепляясь за кусты вылез на берег.

  На берегу я хорошо себя отругал за излишнюю самоуверенность, что решился на переход по шаткому тонкому бревну такую бурную, хоть и не широкую, реку. Привел себя в порядок, отжав одежду и вылив воду из сапог.

  На тропе свежих лошадиных следов не оказалось. Я вернулся назад. Реку я уже конечно переходил, опираясь шестом в дно. От зимовья я увидел лошадей. Они стояли у слабого дымокура, отмахиваясь хвостами от надоедливой мошкары.

  - Да, вот такая поспешность из-за такого пустяка могла привести к трагедии! – сказал я сам себе.

  Отцу я конечно ничего не рассказывал. Рабочие тоже не могли про меня рассказать ему, так как к моему возвращению они косили траву, а я успел высушить у костра свою одежду.

 

  Отец приехал через пять дней. Вместе с ним домой ездил и дядя Гриша Ч. Он отличался от всех своим позитивным характером. На каждый вечер у него для всех находился какой-нибудь весёлый рассказ. И на этот раз, когда вся бригада седела на чурбанах у костра, выкладывая из мешков передачу из дома, а потом и некоторые стали вслух читать интересные новости из писем из дома, он уже, как будто случайно подсел к дяде Васе А. Тот неторопливо доставал из своего мешка мешочки и ощупывая их, не развязывая, угадывал, что в них находится:

- Здесь макароны, здесь вермишель, здесь сухари, здесь сахару совсем немножко, а здесь что же? Перловка! Тудыт - твою её!

  Дядя Гриша Ч., как бы поддерживая дядю Васю в возмущениях, поддакнул ему:

  - Ты смотри, а где сало, а где масло или сметана? И что? И письма не написала?

  Дядя Вася добродушно хмыкнул и продолжил доставать из мешка узелки с продуктами, не замечая подвоха, оповещал:

  - Ну, вот и баночка творога со сметаной, огурчики, лучок, свежая картошечка и сальце, а маленький узелок и есть записочка от жёнки.

  - Сала то-г... энтого у меня дома ещё полно - гордо добавил он.

  Дядя Вася, победным взглядом обвёл сидевших у костра. Весь его вид показывал, что мол, смотри, и у нас не хуже и стал развязывать узелок. Из узелка выпал и медленно опустились к его ногам седоватый клочок волос. Дядя Гриша, сидевший рядом с ним, услужливо подхватил этот клочок с земли и с удивлением произнёс:

  -  Во! Да это же волосы! Видно, это напоминание о себе для Василия от жёнки …

  Дядя Вася взял в руку волосы и стал с недоверием разглядывать их. Толком не зная, как поступить с ними, он начал оглядываться вокруг, чтобы куда-нибудь приткнуть этот клочок волос. Дядя Гриша, видя замешательство и даже растерянность дяди Васи, решил «подогреть» сложившуюся обстановку:

  - Ишь ты! Ещё и не признаёт! А откуда же мы с Егоровичем знали, что письмо в узелке, а узелок в мешке, как в той сказке?

  - Нет! Не узнаю! Это мог подложить только ты, Гришка! – уже решительно произнёс дядя Вася.

  Видя, что шутка перерастает в скандальный эпизод, дядя Гриша сделал пояснение и вся бригада повалились на землю, ухватившись за животы. В самом же деле, по дороге из дому дядя Гриша срезал клочок шерсти с кобылы Найды и вложил его в письмо. Шутка дядю Васю несколько смутила, но он быстро отошёл от огорчения и смеялся вместе со всеми. Все, смеясь и обнимая, благодарили дядю Васю за принятие шутки и просили простить дядю Гришу, а тот то и дело повторял:

  - Ну, Гришка! Ну, погоди! Попадешься ты мне! Ох и пошуткую я над тобой!

   Конечно, дядя Вася выглядел довольно безобидным начинающим стареть дедушкой с добрым лицом и душой. Таких в то послевоенное время можно было встретить в каждой деревне и над ними всегда подшучивали, а они беззлобно отвечали. Он был невысокого роста с залысиной от лба до макушки, а оставшиеся волосы на голове всегда топорщились. Свою хромоту от ранения, полученного на фронте, шепелявя беззубым ртом он объяснял так:

  - Ишо б шаг и остался бы от Васьки один вспомин на могилке. Хвашиская мина малого калибера вдарила мне упереди прямо под ноги. И как только то мужиком я остался. Живу вот и детей имею …         

    Шла третья декада августа. Ночи стали значительно прохладнее. Выходя утром из тёплого зимовья, многие косари поёживались от утренней прохлады. И как-то один из косарей, высказав свое желание, поскорее оказаться дома, попал под весёлый смех бригады:

  - Эх, сейчас бы под теплый бочок жены и не дрожать бы на этом утреннике! – потягиваясь, произнёс он, выйдя на утреннюю свежесть.

   Дядя Миша же, как бригадир, может быть, чтобы пресечь на завершающем этапе сенокоса среди рабочих уныние и некоторую расслабленность, а может быть просто для смеха, резонно со смыслом ответа на сказанное, тут же напомнил ему крылатое народное выражение, а скорее пословицу:

  - Да, а в народе говорят, что дохлый поросёнок и в «петровку» мёрзнет.

   Так в очередной раз с раннего утра около зимовья уже далеко не молодые рабочие громко хохотали над остроумной шуткой в сторону незадачливого страдальца. Дядя Миша конечно пояснил, что поросят в бригаде нет. Это была последняя шутка, которую я услышал на покосе в Усть-Булгутуе.          

   На обратной дороге домой заночевали в шалаше косарей в урочище Идолгуй. Всю старую подстилку из шалаша бросили в костёр и с ней туда, видимо, попал патрон от мелкашки. Внезапный громкий хлопок несколько напугал нас и заставил сделать вывод, что мусор, оставленный неизвестным нельзя бросать в костёр, у которого отдыхаешь.

  На ночь я поставил в речку Ишидей несколько уд, используя для наживки дождевых червей, найденных в подстилке из шалаша. На уды попала парочка небольших налимов. Ушица из них была уже дома.                                                                                           

 .Примечание - фото взято из компьютера.      

                   

               

       

 

 

  

Голосовать
Комментарии (2)
Сумы
996
У каждого из нас свое прошлое........ только корни разные. Простые истории но читаются с удовольствием..... Спасибо, Виктор! +++
0
Казахстан, Актобе
13120
Да, знатные повествования, +++
0

Добавить комментарий

Войдите на сайт, чтобы оставлять комментарии.
Наверх