Деревенский край

1.

В дверь постучали; сорвался со своей лежанки в каминной комнате дремавший курцхаар Алдан и забрехал в прихожей. Дед Кузьмич поспешил на сигнальный лай охотничьего пса. На крыльце, за туманным облаком вырвавшегося наружу теплого воздуха стоял дальний сельский сосед, более знатный против Кузьмича счётом годов и глубиной морщин дед Тимофей: в фуфайке ватной рабочей, с седой щетиной на щеках недельного подроста; на голове одна на другую небрежно натянуты две простенькие вязаные шапочки – морозно, стало быть, на предмартовской улице.

- Заходи, уважаемый, - приглашает Кузьмич.

Дед Тимофей устремляет взор на запорошенные снегом ноги свои в старых валенках с колошами, топчется на месте, похоже - раздумывает: надо ли заморачиваться с веником?

- Да ладно, здесь, во дворе тебя подожду. Чего мне в доме-то делать… Не рассиживаться, по делу пришёл.

- Ну, смотри… Сейчас выйду, - Кузьмич затворяет дверь, наскоро одевается. Деда Тимофея валенки привели за обещанным кроликом - договорились мужики несколько дней назад об обмене длинноухими головами для обновления кровей при случайной встрече на узкой снежной тропке короткого, через замёрзшее в кустарниках болото, зимнего пути к сельскому магазину.

С высокого крыльца на расчищенном от снега подъезде к дому Кузьмич увидел вишнёвую «пятерку»: Наташа-почтальон с мужем за рулём почту привезла. Дед Тимофей уже старчески шмыгал колошами к ним – его Наташа окликнула и от почтового ящика, он на калитке укреплён, в сторонку отозвала. Кузьмич направился прямиком к машине.

- Ну что, Андрей, готов к охоте весенней? - обращается на ходу к мужу почтальонши, выглянувшему через приоткрытую водительскую дверцу.

Наталья и дед Тимофей что-то обсуждают одаль, у зарослей голой сейчас сирени в палисаднике перед соседским домом.

- Я всегда готов: ружьё за плечо – и вперёд! - бодро отчитывается охотник, выбираясь из салона и пожимая протянутую для приветствия руку. - Крякуху только в сарае словить да в кузовок усадить остаётся…

Лицо у Андрея веселое веснушчатое и усатое. Лет сорок мужик по земле время личное без скуки отсчитывает.

- А их у тебя сколько? - вкрадчиво интересуется Кузьмич.

- Че-тыре… - укрутив радость в тоне, уже не бодро провещал Андрей. Заметно: не хотелось светиться информацией – зачуял, что вопрос способен потянуть лишние последствия. Однако вырвавшаяся цифра уже прозвучала, надо красиво выпутываться: - Да вот одна только хорошая, для себя оставил, - теперь вполне уверенно заубеждал он. - А остальные так манят... что вороны с испуга с полей разлетаются! Видал, небось, вечерами огромные чёрные стаи в поднебесье кружат – вот как раз то самое: мои подсадные кряканьем во дворе всё живое с округи погнали! А то и вовсе помалкивают: слуха с нормальным голосом, думают, что ли, нет у них и голосить потому стесняются? Они помесные с домашними, крупнее нормальных кряковых, и орут оттого намного грубее. Когда орут. Да и не орут они, считай, говорил уже. Редко очень. Разве что зимой в сарае забунтуют, если в холод раньше срока проголодаются. Не-е, никто к ним не сядет! - аргументировано подвёл Андрей к предупреждению возможной заявки и не обидному отказу на случай просьбы о временном пользовании подсадной.

Ох, и предусмотрительный в деревнях российских народец обитает – за поворот в разговоре так и норовит на пользу свою упредительно заглянуть!

- Удивительно-то как, Андрюх: от одной пары потомство, а хорошая одна – только та, что для себя! Остальные же... Чу-у-дит, порой, природа! Но хоть с одной хозяину повезло! Или, может, ты через чур разборчив? Жена вон моя утром сегодня заявляет: «Всё бы ничего, да упругость не та!» А я попробовал, ткнул вилкой слегка – по мне нормальная упругость! Для какой надобности твёрже-то под старость лет ей желать? Молодым - другое дело!..

Андрей какое-то время размышляет, потом решается детальней поинтересоваться подоплёкой Кузьмичёвой аргументации:

- Не понял: у кого не та упругость? У тебя иль у неё? - он даже голос от любопытства несколько приглушил.

- У холодца. Вечером вчера залила, а сегодня отведала и упругость ей не подошла. А по мне – нормально! И вкусно, и челюсти немолодые сильно напрягать не обязательно. Так и с неугодными тебе подсадными, - напирает Кузьмич. - Тебе – не то, а мне, может, как раз придётся! Потому, вот приедешь домой и "галку" где-нибудь на видном месте поставь. В туалете, например, на уровне глаз, чтоб каждодневно обозревалось и автоматически напоминалось: крякуху самую помесную и самую безголосую первым в стране, Андрюх – в стране!.. - Кузьмич возвысил в знак важности события руку с выставленным в небо указательным пальцем, продолжая при этом вещать без остановки, будто страшась допустить разрыв в убеждающе-принуждающей речи, - любезно у тебя я попросил! Уж прибереги, не отдавай другим. Не пожадничай, не откажи! Да и как ты пожадничаешь, ты ж не жадный!

- Кузьмич, да я ж говорю... - приложив руку к сердцу, пытается встрять Андрюха.

- Погоди, дед не всё сказал, а то с потока мысли собьюсь... - движением ладони останавливает контраргументацию Кузьмич. - Так вот, как о широких душах говорят: «Всё отдам – гармонь оставлю!» Правда, для тебя, как охотника, манная утка и есть «гармонь», выходит – как раз её у себя и оставишь? Но я ж не последнюю и не единственную цыганю! К тому ж – худшую. Чтоб отвязаться от меня как проще – удели уж одну условную крякушечку!? Знаешь ведь, я тебе плохого не посоветую! Потому как сам большей частью хороший. Но, когда страсти охотничьей дело касается – таким уж я недогадливо-настырным становлюсь... Не порть меня, пожалуйста. Сам в таком разе мучаюсь: и тебя, и себя от настойчивости неудержимой моей сейчас жалко делается! Хоть – навсегда и не за деньги, хоть – напрокат и просто так возьму. Я оттого на утку какую-никакую заявку тебе творю, что вдруг начальство охотуправления опять замудрит, в главную головёнку их мысль шальная засунется охоту весеннюю только с подсадной разрешить, а не с чучелами и манком, как прежде на Руси альтернативно дозволялось. Потому нам с напарником Лексей Лексеичем, дабы на болоте с ружьецом законно в спокойствии посидеть, всего-то и надо, чтоб помесная твоя живой была. Остальное: поёт – не поёт, на кого и чем похожа – на папу местного или на маму залётную – нам с Лёхой неважно.

Кузьмич было умолк. Андрей улыбался, расшифровывая привычную словесную атаку охотника-односельчанина. Он и сам при весёлом настрое не прочь время от времени в вольных рассуждениях для развития речи озорными монологами поупражняться.

- Я вообще-то до разговора с тобой, - продолжил атаковать Кузьмич, - думал у соседки Клавы индюшку на болото для охоты на селезня в качестве подсадной попросить, но она их порезала уже всех! В январе ещё. Да и большеваты они, «страусы слюнявые» её: тащить по распутице весенней чёрти куда в поле на горбе тяжеловато было бы. Представляешь: сверху из рюкзака голова испуганная на шее длинной торчит и вертится, а снизу ходули головы суматошной той костылями выпирают – пришлось бы прорези для "шасси" в мешке заплечном делать, вещь портить, иначе индюшка в нём не уместится. Они у Клавдии гиганты были.

- Хваток тебя быстро со «страусом» на болоте огулял бы! - улыбается Андрей. - Ты ж не дроф охотить патроны крутишь. У нас, к тому ж, их и нет давно.

- Отспорили бы. А что не так? Они в приказе пере-мудром своём настрочат шаблонно, как и всегда: разрешить охоту с подсадной. А кто она такая, подсадная эта? По рассказам других ориентироваться придётся, да самим догадываться! Ну – живая птица женского рода. Пожалуйста, скажу, щипуны протокольные, проверяйте – клюётся натурально! И универсальная – всех подряд так и манит, будто потомственная «валютная». Иной раз, глядишь – вороньё берёзу перед домом соседским сплошь облепило, стоило только подсадной этой с индюшатами во дворе без охраны дворовой - палкой вооруженной бабки Клавы - оказаться...

Андрей улыбается, внимает Кузьмичёвой трепотне.

- Смотрите, скажу, - углубляется в рассуждения Кузьмич, - егеря: чуть на привязке в воде потренировали маленько – разве птица в мокроте не обвыклась? В болоте сейчас выживает – и не болотная!? Противоречие факту будет тогда! В окончательное доказательство, что подсадная она ещё и по сути, скажу: вот изображение на дисплее фотоаппарата – птица под насестом! Сличайте – она самая, с той же эксклюзивной висючкой под носом! Насест, у любого в деревне спроси, известно – место птичьей садки! Значит: на фотографии – птица под насестом, под садкой – под-сад-ная, выходит, она! Какие ещё вопросы, скажу, будут? С подсадной я, живущей, как видите, уткой в болоте!

- Но не утка же! Не водоплавающая! - ввязывается в словесную игру Андрей.

- По Энштейну можно возразить так: все утки – водоплавающие лишь относительно. Любой гантель на шею повесь – не долго поплавком на поверхности да происхождением перепончатым кичится сдюжит. А с другой стороны – на пенопласте и индюшка поплывёт! В мире условностей много! Пингвины вон летать не пожелали и что их гордого звания птицы за то лишили? А мы ведь привыкли, что птицы непременно летают! Нашей же подсадной и плавать-то, по сути, не к чему: надобна птаха для весенней охоты; а в пору эту немало в поле найдётся луж, где длинноногой красаве Клавиной по колено. И чего ей тогда плаваньем заморачиваться, как и пингвинам учиться летать? Ну, а не утка? Утка она у нас! И с большой, я бы сказал, буквы!

- Какая утка!? Сам только что индюшкой прозвал! - смеётся Андрей.

- А мы с Лёшкой Уткой её прямо при тебе и наречём! Тебя ж и крёстным на именинах быть приговорим. Как раз и свидетелем сделаешься, если одну из своих трёх оставшихся ущербных не одолжишь. Будешь с нами по судам против охотнадзора веками мотаться - подтверждать, что птицу и впрямь Уткой кличут. Ещё и подписки об ответственности уголовной за уклонение от дачи показаний в дрожи нервной подмахивать замучаешься. Засудишься – хрен в положенное время помрёшь! Мы ж ведь каким именем захотим, так хоть кого в государстве родном, слава богу – свободном теперь, право называть с недавних пор получили. Известный Вольфович – козырное свободе сей доказательство: «Яблоко» - огрызком нарёк! И народ указание принял – известно как голосует! Да… А мою собаку взять: как десять лет назад Алданом я её посчитал, так с именем якутским по сей день сутки по земле пёс и перекатывает. Все его так только и кличут! А разве кобель мой река таёжная или город одноименный на ней?! Никакого сходства! Но страна имя признала: даже в строгой книжке, где про прививки от бешенства прописывается – властями ветеринарными Алданом пёс поименован! Да что там пёс: гусей да лебедей взять – разве они утки?

- Ну, нет, конечно, - мнётся, ожидая подвоха, Андрей.

- Вот и я говорю, что не то совсем, а по науке к семейству утиных относятся!

- Да ладно… - явно не верит охотник.

- Железно, говорю! Когда я своим пацанам по-крупному врал?! Семейство утиных – сто пятьдесят видов по белу свету, есть и нелетающие! Недавно читал. И лебеди, и гуси – из семейства утиных! Как тебе это нравится?!

- Правда, что ли?

- Да ты и сам намёк на то с детства помнить должен, со сказки «Гадкий утёнок». А там ведь о лебеде молодом речь шла. Видишь, как в действительности неожиданно и невероятно порой выходит, если по-научному к проблеме подойти! Вот и в нашем случае: индюшка – в натуре относительно водоплавающая подсадная птица по имени Утка. Всё формально соблюдено: и подсадная есть, и Утка она! А уток, которых охотнадзор в приказах и путёвках своих неуважительно с маленькой буквы прописывает, ещё неизвестно – на каком основании и правильно ли областные умники так кликать птиц этих стали?! Вон учёные иностранные – все другими словами под картинками схожие силуэты именуют! И не нашими буквами – латынью! С этим местным разнобоём с мировой наукой ещё разбираться и разбираться. Иногда переводчики такое напереведут… Золушку, к примеру, взять – нам перевели, что хрустальную туфельку на балу потеряла, а в подлиннике на родном языке посмотреть коли – так всего-то меховую! Тапок обычный из шкуры, а не ценность!..

- Да ну?!

- Я тебе говорю! Так что, не так просто всё, как начальнички от охоты, от чаяний людских оторванные, в неге кабинетной монотонить заученно привыкли. Ладно, чего уж теперь, порезала индюшек Клава… Не пригодятся рассуждения мои.

- Как продумано-то, - улыбается Андрей.

- А как же! - соглашается Кузьмич. - Наши проходы через их просторные правовые прорехи, недомыслие и противоречия внешне важноголовых проложены! Ведь нормативно установленного и потому официального толкования понятия «подсадная утка» у охотнадзора нет! Ни в каком правовом документе не определено: «Подсадная утка – это…» - ну и дальше, как положено у юристов, через род и видовое отличие определение недвусмысленное сформулировать. Не удосужились! А коли нет – как хочешь, стало быть, каждый, так и понимай смысл двух увязанных слов «подсадная утка». Они – так устно считают, мы – по другому мыслить можем, и никто ни для кого мнением своим юридически не обязателен, потому как каждый по-своему только для себя и прав. Свобода понятию в сём вопросе у нас сейчас! Как и в тюрьме - там тоже большинство по понятиям живут. А у них и вовсе «подсадной уткой» зека-стукача величают. Значит, и с ними охотники на болоте постреливать вправе!? А врачи и любой другой медперсонал взять, так те вообще с уткой, что в стационарах у больных под кроватями «пасутся», к шалашу поохотиться припереться сообразят! На неё ж не только ложиться, но и садиться можно… Чем их утка не подсадная?

- Скорей – подзадная она! - возражает Андрей.

- В букве одной разница тут хоть и усматривается формально, - соглашается Кузьмич, - но нужный смысл не страдает и при таком варианте попытки вставить медицинским охотникам «палки в колёса», поскольку при подсаживании второго зада на эту же «птаху» она с очевидностью из одноместной подзадной становится коллективной подсадной. После фиксирования такого факта – актик простенький и надо-то всего двум-трём охотникам в свободной форме составить – с каждой подобной уткой всем, успешно подсевшим на данный прибор, вместе охотится вполне допустимо! Разве не логично? При тяжбе данное обстоятельство наглядно и уверенно доказывается экспериментально. Подружней только охотничкам держаться надо и права свои настойчивей отстаивать. Видишь, сколько неправедно угнетённому братству нашему перспектив при дотошном подходе к теме открывается?! Пусть радуются начальнички от охоты нынешние, что на их протоколы о «нарушениях» с самодельными обвиняющими «понятиями» юристы толковые пока не часто реагируют! Охотначальники на что привычно уповают: в суд, дескать, придёте – а там в мантиях люди их, благодарные за путёвки бесплатно-поощрительные, сидят-дежурят!.. Вы в прокуратуру – и там опять свои, за лицензии на копытных обязанные… Ладно, обломаются ещё – народ грамотней и смелей становится. И до Страсбургского суда тропу через правовое охотничьей бездорожье российское проложит. Ну что, про помесную-то договорились?

- Договорились, - весело кивает Андрей.

- Что и требовалось доказать: если с человеком по-человечески - много чего достичь можно! Ну а крякать за безголосую твою сами уж из шалашей станем. Они ж про кряк в приказе пока ни гу-гу: кто заливаться должен – непременно сама она, мы, или молчком всем средь кочек да кустов сидеть позволительно? Раньше-то, когда с чучелами охотиться дозволялось – всех с ружьями на болоте крякать строго настрого власти принуждали! Сидят, бывало, мужики по весне в шалашике, в грязюку приболотную сапоги, а то и зад в задумчивости отвлеченно погрузив, и крякают, крякают зазывно в тучи и туман… Лёшка, напарник мой, так во времена те губами и языком наловчился селезней и не только их скликать!.. Сколько раз по вязкой как кисель пашне к нему охотнички на брюхе даже с соседней области к болоту, бывало, будто загипнотизированные приползали… Да-а! А он, как натешится видом крадущихся из-за региональной границы оттопыренных и обманувшихся камуфлированных задов «шпионов» ихних, конкурентов наших, из кустов красиво, будто пограничник из секрета, гордо ка-ак вскочит с достоинством, сверху на них вдруг как рявкнет: «Кря-кря-кря…» Столько мата понаслушался бедный Лёха, и я с ним, да и многие в соседних полях тоже – громко ползуны правду свою несогласием за излишнюю подлинность обманного кряка Лёхе изрекали! Он и сам языком этим бесстыдным безупречно владеет теперь! Обучился у весенних луж, да! Такой матёрый профессор стал! Без печатного текста лекции вещать по теме сей сложной способен! Подолгу. Правда, удивляюсь: как под кряки его его же и не подстрелили! Не поверишь, Андрюх, – боюсь с ним в одних кустах даже в отдалении присесть: по его схрону промажут, а в меня зарядом как раз ненароком и угадят!.. В этот сезон по пословице охотничьей зарёкся – с Лёхой на одном поле ни-ни… ни за что не сяду! Стрелки-то вокруг какие: если уж слуха нет ни хрена, коль на Лёху отовсюду чуть не колоннами по беспутице прут, может и глаза тоже… в раскоряку пристреляны! По Лёшкиным кустам наметят, а дробь ни за что соседу достанется. Мне! При Лёхе разве только в окопе в полный рост, как на фронте, зарыться вблизи рискнуть можно. На гуся когда, с общими профилями… Гранатку-то, думаю, на "осадку" натуральную его в засидку не бросят?! Хотя, от братвы тамбовской что угодно и без заказа давно уж в любой точке государства, да что там – на глобусе огрести реально возможно…

- Да-а, - соглашается, Андрей, - Лёшка языком владеет классно… Виртуоз! У него на каждые четыре слова – три, как на эсперанто, повсеместно известные. Но... запретные. Я с сыном как на горизонте его по тропке заячьей бредущим завижу – однозначно обхожу: рано мальчонку пока к Лёхе на расстояние слышимости подпускать. Вот школу закончит – тогда сам приведу: молодой мужающий деревенский мозг должен вовремя всю правду о скрытой житейской действительности Лёшкиными суровыми словами без утайки познать. Потом жить легче средь матёрого нашего времени мальцу станет! Надо же: выражениям таким нигде не учат, но знают их все, а Лёха, так вообще - в полях на досуге ишь какие обороты мудрёные образцово освоил! Кладезь секретно-известной "мовы" народной он, я бы сказал, теперь!

- У мата, Андрюх, Лёха полагает, – человеколюбивая предыстория! Так что сильно не оберегай пацана и сейчас от познания энциклопедии этой устной, - лукаво всматривается в реакцию собеседника Кузьмич.

- Человеколюбивая?! - ехидно усмехаясь, переспрашивает Андрей.

- Точно. Читал он где-то будто бы научное заключение о таком исследовании: первый человек, который мудро додумался неприлично обругать, а не раскроить привычно голову обидчика каменным топором – заложил мирные, даже – дипломатические основы цивилизации. Отсюда – мат, по Лёхе, гениальное, оберегающее человечество открытие! Представь, скольким миллиардам душ словесами такими жизнь вместо погибели за тысячелетия дарована! А мы их теперь не ценим!? Ещё и нецензурными, запретными нарекли. Вот скажи: ну не кровожадные головы ругательства спасительные применять не разрешают?! Запретители русского мата - считай, враги народа, даже всей цивилизации, получается. Иностранцы им ой как любят другой раз перед соотечественниками покрасоваться!..

- Да-а! - Андрей крутит головой. - Каков у матерщины гуманный выверт обнаружился!

- Навсегда уточку вам не дам, только на прокат, - вступает в разговор Наталья. Она вопрос с дедом Тимофеем решила, теперь высвободилась, подошла. - Навсегда жалко, я их столько кормила, кормила!.. А тут вдруг раз и дяде чужому!.. Нет уж – попользуетесь и вернёте! Ну, пока, Кузьмич, поехали мы... Почта - в ящике, - и почтальонша направилась к машине.

"Вот ведь, - подумал Кузьмич, - в стороне, с другим мужиком какой-то свой интерес баба раскручивала, а и здесь суть темы абсолютно точно ей отслежена и мимоходом в пользу свою вердикт однозначный вынесла! Без учёта мнения переговорщика мужа. Толи повезло Андрюхе, толи нет?"

Дед Тимофей тем временем приблизился к мужикам, встал возле, смирно дожидаясь Кузьмича.

- Замётано, - не торгуясь, вслед почтальонше соглашается Кузьмич. - А вообще-то, Андрюха, непременное требование подсадной на охоте совершенно непонятно; и на мой, не просвещенный думками охотначальства взгляд, не обосновано ничем. Какая при открытии весенней охоты перед охраной угодий задача стоит? Сохранить в разумных пределах селезнёвое поголовье! Так?

- Так, - согласно кивает Андрей.

- Ну, а если охотник на болоте в том же обязательном шалаше или другом укрытии без подсадной и без чучел молча мёрзнуть будет – селезней меньше на плёс к нему просто так прилетит и сядет?

- Меньше, конечно! - соглашается Андрей. - А то и вообще по нулям.

- Значит – и добыча селезней сократится, что природе не во вред! Так в чём же тогда полезная суть запрета и для чего с некоторых пор обязаловка: на охоту только с подсадной? Где городскому люду охотничьему птицу эту, много и духовито "струящую", держать? Я вот в деревне теперь живу, но курятник-утятник построить очередь так ещё и не наступила. А в весеннем поле, на болоте, на зорьке, средь оживающей природы после зимы с ружьецом посидеть аж до дрожи тянет!.. Ну и пусть с надеждой на малую удачу и понаслаждались бы засидкой мужики, лишь бы в укрытии были и по угодьям с ружьём, как в осенней поре, не шастали. Зачем же истосковавшихся нормальных людей пустым запретом от красы пробуждающейся бездумно отлучать и нарушителей из них искусственно мастерить? И разве высаженная подсадная исключает хождение по соседним болотам: привязал её и пошёл округу обтаптывать, если ненормальный... Вот таких ходунов и отлавливайте! Хотя и тут не просто – словили, а он: «А я подранка ищу-добираю!..» - и как доказать, что не так это на самом деле? Непростая задача?! Но коль вы госохотнадзор – учитесь объективные и неопровержимые доказательства браконьерства профессионально собирать, а не запрещать бездумно в собственное облегчение то, что природе и людям на пользу! Сложности доказывания – их профессиональная проблема. Не умеете, не осилили науку сию – стало быть исчерпали возможности персональные, не сделались профессионалами в деле порученном, не способными к службе оказались! Не тяните! Потому – уступите место другим, лучшим, господа!.. Что тут не так?

- Да всё так, - подтверждает Андрей, - только в последнее время для простых охотников правильного у нас не творилось и, похоже, в обозримом будущем не будет сотворено. Под богатеев охоту перекраивают. Для толстосумов специально оплаченные люди по-любому извернутся, чтобы безденежных охотников-зайчатников да утятников как помеху из угодий напрочь и начисто придумками изощрёнными выпихнуть.

- Довыпихиваются, если так и не сообразят что к чему… Всему есть предел. Охотники – народец не слабый, страстью озарённый до фанатизма. Умеют и маскироваться, и подкрадываться лучше всех… На фронтах охотников всегда особо ценили. С людьми не по-людски – не надолго «хозяевам» услада! А российских охотников не просто ограничивают, у них своё, привычное, родное в угоду Западу отнимают. Кто-то верно подметил: бойся ярости терпеливых людей.

2.

С уткой договорились, распрощались с почтовой четой; Кузьмич с дедом Тимофеем направляются к дому.

- Разбередил ты меня разговорами охотничьими, Кузьмич. Я краем уха про подсадных услышал, - глуховато говорит дед Тимофей. - Уж думал всё, не буду больше с ружьём ходить… - дед хромой: ступает, припадая правым плечом. Ему много лет, за семьдесят, живёт бобылём на другом конце Кузьмичёвой улицы. - Я ж всю жизнь охочусь. Думал, только капканами заниматься теперь и осталось. Глаз не тот стал, и далеко-то не уйти уже. Подсадных тоже нету. А тут ещё под боком на реке выдра, как на грех, развелась, на капкан провоцирует спробовать по-тихому добыть, раз по закону охотится не по возможностям простонародью деревенскому стало...

- А что, ловил раньше? - удивляется Кузьмич: не ожидал столь выраженной охотничьей страсти у этого незаметного и неторопливого, но, казалось, крепенького ещё мужичка.

За разговором оба подошли к небольшому кроличьему вольеру за двором – территории, огороженной волнистым шифером.

- Не здесь, но ловил. А вот барсука… - он смотрит за Кузьмичёв огород, - вон как раз за тобой, на той стороне, за рекой… Там на краю леса барсучьи норы есть.

- Под дубами, что ли, на крутом склоне?

- Ну да. Я там как-то двух барсучков взял.

- А я считал норы те лисьими. У меня в них даже как-то лиса-подранок ушла: ночью в засидке стрельнул неточно, она кувыркнулась вниз и кустами под бугром по снегу в норы те и утекла.

- Да нет, барсучьи они, там и следы их особые. Их с лисьими не спутать. О норах этих тут многие охотники знают. У меня зять присмерти был, сказали: один-два месяца – и не жилец. И я тогда барсучка для него добыть озадачился – жир-то барсучий целебный очень. Разузнал где водятся… Вот и взял по-тихому двух, повезло. Жиром тем растирали, поили тоже им. Поддержали, конечно, но через полгода всё одно умер. А недавно, по осени прошедшей, я не утерпел: на лодке вечером переплыл и там же два капкана в темноте уже поставил. Решил: для себя теперь барсучка сподоблю. Болячек-то и у меня хватает. Думаю: утром ранёхонько приду, проверю, а на день капканы сниму – за мной же охотовед Степанов из соседней области давно охотится, граница-то рядом... А он про норы те знает. Потому днём мне светиться возле нельзя, а ночью он и сам к ним не полезет... Утром прихожу – капканов нету моих, а на норах петли стоят. Думаю, снял, гад, мои капканы, а сам петли браконьерские поставил! Хоть и капканы мои браконьерские тоже... А они дорогие сейчас, по восемьсот рублей – мне с обычной пенсией моей, которая тоже, как петля, жизнь стариковскую душит, - так запросто их не укупить. Я его силки тогда в отместку тоже снял и ходом домой. И, вот тебе – Митяй Ротан на тракторе с брёвнами в тележке, в лесу делянку для пилорамщиков валит, заявляется, и с порога: «Ты петли мои снял!..» А я сообразил и в ответ ему: «А ты мои капканы унёс!» Разобрались потом: он петли раньше поставил, а я в темноте не заметил их. Проверять же петли он под бугор раньше меня засветло заявился - на делянку попутно ехал. Видит – капканы чужие на петлях! Разозлился и снял мои ловушки. Меня потом издали на подходе отследил. Отдал я ему петли, а он капканы вернул. Миром разошлись - свои ж мужики, и недоразумение по непонятке приключилось. А тут барсуков-то много. Сейчас мне подальше уж не дойти, а в лесу на Бычине большое поселение их есть. И на Багряне тоже. На Багряне, наверно, лет сто уже барсуки колонией большой, рассказывали мне, живут! А это хорошо, что кролики у тебя на свободе, - вдруг меняет тему дед Тимофей. - Я-то думал, что в сарае, как у Васьки с Октябрьской – он мне отказал: нету, говорит, лишних. Да и правда – маточное поголовье едва и осталось, молодняк весь крысы погрызли. Иду к тебе и думаю: выпущу твоего у себя на волю, а к ней кролик непривычен, если в тепле, в сарае зимовал. Сгинет же на морозе. А так – тоже открытый вольер, нормально!

- Показывай, какого хочешь? Кроля или крольчиху?

- Крольчиху. А помёты не от родственников?

- Нет, чистые, плановые; инбридинг я не допускаю. Белые, правда – от твоей самки пошли, а серое потомство – без участия её.

- Ну, вот давай эту вот, если самочка она, - дед Тимофей тычет через забор на светло-серого кролика, безмятежно жующего сено. - Сачок-то у тебя где?

- Они меня не пугаются, и так поймаю.

Кузьмич входит в вольер, кролики привычно жмутся к ногам, ожидая раздачи корма; отлавливается за уши приглянувшийся деду Тимофею:

- На, держи. Пол его сам определяй. Знаток, небось, по этой части к старости сделался. Не перезапамятовал же, как тот дед: "Помню, - говорит, - что по-молодости всё за девками бегали! А вот чего за ними бегали - не помню?.." Главное: убедись, что не мужик – в этом-то ошибиться не должен; потом и сомневаться нечего – она, баба, стало быть, третьего-то у нас пока не дано, не заграница гейропейская чай.

Дед Тимофей привычно засовывает голову кролика подмышку, задирает хвост:

- Самочка, - уверенно заключает он. - Сейчас мешок из-за ремня достану…

Кузьмич выбирается из вольера, закрывает за собой внутреннюю и наружную двери, а дед, подняв полу фуфайки, тянет из-за пояса брюк сложенный в несколько слоёв белый мешок из-под сахара. Вместе опускают крольчиху в мешочный зев. Тимофей забрасывает тару с «добычей» за спину, достает из кармана несколько сотенных:

- Сколько с меня возьмёшь?

- Нисколько...

Тимофей, не дослушав, энергично возражает:

- Ну, как это нисколько!? Так нельзя! Положено хотя б рубль дать и у охотников, и вообще...

- Нет, это только холодного оружия касается, ножей, например. Их дарить не принято – плохая примета. Потому и извернулись за копейку покупать. Но мы ж с тобой не о дарении, а об обмене договаривались: я тебе – одну голову, и ты мне одну же вернёшь. Всё по-честному!

Дед мнётся:

- Нет у меня на обмен. Погибло много, да и коты замучили – несколько выводков молодняка уничтожили! Со всей округи на добычу легкую сбежались, - дед Тимофей содержит кроликов в конце усадьбы на огороженном рабицей вместе с берёзами и елями большом участке. - Я несколько штук отстрелял, одного капканом словил. Есть трёхмесячные крольчата, но маленькие они ещё.

- А я не говорю, что сейчас – потом вернёшь: летом или осенью. Выгодно-то как: берёшь бесплатно мою крольчиху, она тебе штук семь крольчат за помёт точно принесёт! Подрастут - у тебя остаётся бесплатная крольчиха и шесть бесплатных потомков; седьмого отдашь мне. В итоге: я ничего не приобрёл – ты ж мне лишь вернёшь штуку за штуку, а у тебя из ничего и бесплатно семь в прибыли! Ну, куда уж лучше?

Дед Тимофей молча прячет деньги в карман.

- Эх, деньги… - вздыхает он. - В Москве – у меня там квартира осталась – в общество своё охотничье зашёл, а на стене перечень висит, за какую дичь какой штраф положен. Так за выдру – сто тысяч!.. - возвращается он к прежней браконьерской задумке.

- Ничего себе!? - восклицает Кузьмич.

- Ну не сто, почти сто, - поправляется собеседник, - восемьдесят. Мой годовой пенсион куда как беднее, не сравнить... Ни на что, кроме как на выживание трату крошечную позволить себе не могу. А тут выдра есть, и поймать её соблазн велик. Самому бы не попасться только. Рассчитываешь ведь и выдру перехитрить, и от Хватка нашего увернуться. Тут ведь не только чужой, из соседней области за мной охотится, а и этот, свой, тоже вокруг шустрит...

- И на что она тебе, выдра-то? Сам, что ли, мех носить будешь? По деревенским потребностям и возрасту твоему и того хватит, что на тебе есть: лишь бы не дырявое и не грязное.

- Не себе, дочери. Чем ещё по силам порадовать её? Я ж квартиру в Москве ей оставил. С зятем ужиться не смог: он, когда пьяный – зверем делается буйным. А пьяный он всегда. Мне с ним невмоготу. А она к нему пристряла… Мучается, а живёт. Видимся потому редко. Вот и хочется подарок ей нормальный, памятный, пока жив и двигаюсь успеть подготовить.

- Ты ж говорил, что умер зять?

- Это вторая дочь. А первая тут, в областном центре. Я как вышел на пенсию – сразу подальше от зятя московского. Домик в деревне вашей старенький купил, хотели с братом на земельке этой развернуться – он автобазой в городе тогда командовал. При возможностях дельных был... Поначалу-то и пристройку к дому вместе и скоро сладили, гараж для тракторишки небольшого, без кабинки, капитальный соорудили… Задумки богатые вынашивали! Землёй, трудом своим в хозяйстве деревенском жить собирались. А сейчас один я с задумками теми и остался: к брату болезнь пристряла плохая, трясучая. Неизлечимая. Как её?..

- Падучая, эпилепсия?

- Нет, по-другому как-то называется. Работать в прежней должности не смог, теперь вот там же слесарем из милости подчинённые бывшие терпят. Восемь тысяч в подмогу получает; на одну-то пенсию как сейчас?..

Слушал Кузьмич деда Тимофея и думалось: посмотришь издалека, со стороны – не жалуется, что-то делает, копошится молчком человек по мере сил в хозяйстве своём. Не пьяница, работал на социалистическое тогда ещё государство всю трудовую жизнь – всё благополучно, видится, у человека сложилось! А сойдёшься ближе – и столько всего, расстоянием сокрытого, но режущего остриём по-живому вылазит наружу… Правильно говорят: в каждом дому – по кому, только комья разные. Не имел простой человек достойного вознаграждения за честные труды свои при жизни активной – нет у него, чаще всего, шансов спокойно, достойно и честно скоротать последние посмертные месяцы и дни. Государство тем всерьёз не озабочено пока! Но хочется быть полезным близким даже из последних сил. А их и хватает-то на бесплатный незаконно добытый барсучий жир, да на бесплатную незаконную шкурку выдры… Бесплатные условно, если не словят самого добытчика, обманутого и обобранного во все минувшие его трудовые десятилетия безжалостно и многократно прежним, распавшимся государством, а ныне брошенного доживать в пенсионной капиталистической нищете… «Сегодня не личное главное, а сводки рабочего дня!» - по-такому высокому девизу из песни жили когда-то сегодняшние старики. Думали-то, что только «сегодня» не личное главное, а оказалось – всегда. Но только для тех личное не главным вышло, кто лозунгу тому честно и строго следовал. И сейчас ничего уж не исправить им. Ушли и молодость, и зрелость, навалились немощь и болезни вечерней, последней закатной зари гаснущей жизни. У детей – свои непростые беспросветные будни; не по-отцовски ещё и собой их обременять. Не додумался раньше сам, а кто-то очень верно подметил: молодость – есть средство обеспечить себе старость! Упущено золотое время, когда самому о старости своей, вождям не доверяя, позаботиться надо было. Не надеяться на коммунизм обещанный с его фальшивым «каждому по потребностям», который в одночасье взяли да и вместе с посулами распрекрасного в будущем житья-бытья лихо пересмотрели! Сами, дескать, плывите теперь или тоните - как хотите... Это тем брошено, от кого «по способностям» всё сполна и даже с лишком давно неотступно и жёстко стребовано…

- Встречал я выдру осенью на реке у острова, Тимофей.

- То место Облив называется. Я тоже там видел её, и у Манятки, как раз за тобой, и на Гусарском, ну там, на повороте русла у леса… Тут же каждое место своё имя носит. А на Обливе в последнем декабре - он тёплым в который раз выдался - столько утки пролётной собралось! Чёрная какая-то. Я увидел – загорелся, за ружьём сбегал, на остров по мели перебрался, в ивняке, в кустах засел. Они разлетелись, конечно, но покружились и вверху у Манятки на реку же и опустились. А потом, знаю, вниз сплавляться станут. Кормятся они на течении всегда так. Час, наверно, ждал, когда их к острову снесёт! Двух выбил: одну - чисто. Палкой к себе с воды потом подтянул. А вторая потрепыхалась чуток и тоже затихла, но далеко, в затишке, с берега не достать. На лодке за ней пришлось плыть. Долго с последней-то из-за лодки провозился: пока за ключём сбегал, пока лодку к месту перегнал... Домой всё отнёс, на речку опять пришёл, гляжу – у моста нового, за поворотом Гусарским, пониже, - дед Тимофей махнул в сторону моста рукой, - что-то народу непривычно много собралось? Спрятал в кустах ружьишко, пошёл из любопытства поглядеть. А там охотовед местный, как его?..

- Хваток кличут.

- Ну да, Хваток и ещё с ним в подмоге кто-то. Меня с Хватком-то, чтоб всё нормально было, знающие люди познакомить хотели. Дескать, бери бутылку и съездим, посидим... Он же в соседней деревне живёт. Да не дошло как-то. Он там на машине был. А Митяй Ротан мост железный поперёк жердями сосновыми крыл, чтоб на тракторе в грязь по железу не скользить, ещё кто-то… Я гляжу – в машине у Хватка три ружья лежат, изъял на реке у этого… Дзюдоистом дразнят…

- У Шурика?

- Ну да, и ещё с ним у двоих. Довольный такой, охотовед-то, солнцем сияет. Говорит: «Охотились за одним, а поймали сразу аж трёх!» Счастье-то какое: браконьеров утиных словил! А я думаю: как меня-то от него бог уберёг!? Рядом же, считай, на реке бабахал! Утка есть, а добывать нельзя - время истекло! Пускай в Турцию летит… Растили и берегли, выходит, хоть и в России, но для чужих, не для себя. В стране нашей уж очень часто хорошее не для своих делается. За бензин вон российский и газ народный сколько шкур со своих же дерут!.. Не просим, что б как у покойного Каддафи в Ливии когда-то, считай бесплатно, но хоть сколь по-совести бы... Эх-х!.. Раньше-то на утку охотиться до отлёта всегда можно было. А теперь вот… украдкой только. Ну взял я для себе две – что за беда-то случилась? Так нет же… А на меня ещё и другой охотовед – Степанов из соседней области, насел – я уже говорил. За огородом моим из-за утиной охоты за нами как-то гонялся, ружьё отобрать хотел!

- На мотоцикле, что ли, когда по пойме тут ездил?

- Ну да. А мы с братом за огородом были: там болото рядом, ольхи… На утку под ними примостились, стрельнули раз и вот он к нам на звук залетел.

- Он и к нам тогда подъезжал. Мы втроём с тремя собаками здесь же по старицам охотились. Но к нам сильно не приставал: у одного документы проверил и всё. «Вижу – серьёзные вы охотники», - сказал тогда. Правда, мы не знали, что он из другой области и на чужую территорию с проверкой забрался. А то бы разогнали: ещё бы в Хабаровский край с тамбовским мандатом по собственной прихоти «порядок наводить» пристроился… Именуется это – превышение служебных полномочий. Они ж у него, полномочия, не по всему миру!

- А у нас ничего не было, в смысле – путёвок с братом не брали. За огородом же, дома, считай!.. Он – к нам... Проворный такой! Против стариков-то. Я тогда брату ружьё сунул, и брат через болото к огороду нашему бежать… А я, хромой, так и так не уйти – отход брата прикрывать стал. Степанов в болоте нагнал меня, а я от него палкой на тропе давай отмахиваться. Он орёт: «Стрелять буду!»

- Из пистолета?

- Нет, из ружья. Два раза в воздух так и жахнул! Брат остановился: что у дурака на уме – подстрелит ещё из-за ничего! А до ограды нашей всего-то метров двадцать и оставалось… Степанов обошёл меня, брата настиг и давай у него ружьё отнимать! Тут я подоспел: он подёргал-подёргал – не справится, нас-то двое, а он один, и от ружья отстал. Но протокол на брата всё ж составил за незаконную на утку охоту. Грозил меня потом обязательно заловить. Вот я осторожно тут теперь и хожу. Его, говорят, с работы снимали – блатные здесь в заказнике на копытных с прокурорскими на той стороне охотились, а он толи с ними был, толи против них… Против, наверное. Кто б его тронул, если б за одно с ними был?! Потом опять восстановили, понизили только. Я сам как-то под пальбу их случайно попал. Лесом домой с грибов по осени возвращался, а эти загон, оказывается, в соседнем с заказником воспроизводственном участке устроили. У них и номера-то расставлены неправильно были, не в линию, а под прямым углом: часть стрелков – вдоль опушки, что у реки, а другие – вдоль дороги, что от реки перпендикулярно в лес уходит. Получается прострел по своим поперёк прямого угла с номера на номер! Они стрельбу как открыли – картечь вокруг как заверещала… Я даже на землю за дерево залёг – прибьют же! Кому я потом ранами что против них докажу, если вообще под шрапнелью уцелею?!

Дед Тимофей переложил мешок с кроликом на другое плечо:

- Ты тут на старицах лебедей-то видал? - спрашивает.

- Не раз. Я их фотографировал даже – близко подпускают, доверчивые.

- А я в последнем мае за огород свой вышел к воде… В Ольховом Острове-то, в болоте, сети у меня на карася стояли – проверить собрался. А он белый-кипенный, огромный такой, по болоту как корабль гладь бороздит. Лебедь. Я загорелся так!.. Бегом за ружьём домой – мяса-то под боком своим сколько! Никогда не пробовал. Вернулся – сидит. Я к нему по берегу, по склону ползти… Дополз на уверенный выстрел, хвать - очки в траве потерял, пока полз. Давай ползти обратно. Очки нашёл – к нему пластаться опять. А он - на месте, дожидается меня будто, смертушки-то своей! Прицелился, а нажать не решаюсь… Шея длинная, гордая, он её вытянет, выгнет, красавец, неспешно, в воду голову окунёт изящно… Кормится спокойно. Посмотрю-посмотрю, потом отругаю себя, что не решаюсь, нюни распустил... Решусь, прицелюсь опять – и опять никак… Час целый, знаешь, мучился: туда-сюда, туда-сюда!.. Потом в открытую на берегу своём высоком встал, а он отплыл спокойно чуть подальше, к другой стороне, и не улетает, гад. Я плюнул, ружьё в траву спрятал, в лодку сел, сети проверять поплыл. Карасей вынимаю, а он надо мной из одного края на другой конец болота величественно так перелетел… Низко!..

Дед Тимофей взглянул на Кузьмича, и прочитался во взгляде немой вопрос: как к слабости его в качестве добытчика охотник Кузьмич относится?

Кузьмич с Тимофеем едва знакомы: ну встречались как-то в старицах на утиной заре за дедовым огородом, пару кроликов у него для обновлёния кровей Кузьмич года два назад купил, видел деда в лодке, проверяющим сети в Ольховом Острове, когда по утру на зарядке в лугах трусцой мимо пробегал. Что сказать ему? Прошло время поучать: то хорошо, это плохо – старик он, на излёте…

- Видел я того лебедя, Тимофей: с Алданом по берегу гуляли, а он на вашем болоте плавал. Алдан к краю камышей подскочил, посмотрит на красавца диковинного, потом на меня взглянет, дескать: ну что, какая команда будет? Я ему: «Налюбовался – пойдём, мешать не будем: горе у птицы – осиротела. Видишь – одинокой, горемычной судьбинушка его сделалась… Другие к гнездовьям улетели давно, а он всё надеется пару свою пропавшую дождаться. И жизнью без половинки исчезнувшей откровенно не дорожит». Не пугался нас совершенно, потому и добычей лёгкой и заманчивой для кого-то другая половинка лебединая сделалась. Они ещё и в полую воду по разливу за огородом моим плавали, шесть штук. Такие же доверчивые: на лодке мимо гребёшь - не шарахаются! В том же мае прошлом вдоль реки бегу, а на повороте у Манятки лебеди мне путь пересекают: летят низко-низко над лугом, к излучине, к реке плавно скользят… Подпрыгнешь – достанешь. Тоже – шесть штук белых лебедей. Шеи вытянули, строй – в струнку, крыльями машут как-то особенно, с достоинством: неторопливо, размеренно! И вот они, прямо предо мной!.. Я остановился даже, от восторга оторопел. А они над водой потом совсем низко опустились, едва крылами по глади не чиркают. За другой излучиной с глаз сошли. На берегу женщина-рыбачка с удочкой сидела…

- Саша, что ли, соседка моя?

- Нет, этой лет тридцать пять, а твоей за шестьдесят с гаком. Смена, выходит, ей бабья на реке подросла. Я спрашиваю: «Ну и как вам? Чуть не унесли гуси-лебеди?» Они от неё совсем близко строчку прекрасную в памяти моей навсегда прочертили. А она: «Красота-то какая!..» С Лёшкой, напарником, как-то по осени глубокой на реке поздно стоим: мрак, непогода жуткая – снег с дождём косо ветер северный с напором несёт, сыростью ледяной насквозь нижет, а мы с ним утку пролётную в ивняке на берегу поджидаем, сидим… Вода по нам льётся-струится! Снег на щеках захолодевших едва тает. И вдруг – незнакомый шум, ритмичный, мощный… Уж не гуси ли, хоть – не похоже, вроде. И вот тебе: пара лебедей из тьмы и мги на нас насунулась! Рядышком, ну метров пятнадцать. Мы с Лёшкой ружья опустили, а они без опаски, как летели, так и продолжили путь во тьму, стынь встречную и тугой мокрый снег… Исчезли. Что поражает: ведь видят, что на стволы со смертью летят – не могут не понимать, утки-то понимают, шарахаются сразу! Но толи доверяют тем, внизу, у кого смерть их на побегушках, толи – пренебрегают и ею, и стрелками. А, может, проверяют?! Дескать, люди вы в действительности или твари земные, гадкие самые, в обличье человечьем... Минут через двадцать – опять тот же свист крыльев слышим: обратно они же летят, но серединой реки теперь и чуть выше. И снова будто в никуда в ночи, сначала – обликом чистым, а потом и звуком мощным истаяли. Так до сих пор пятном светлым в промозглой темени и видятся! Разное о них говорят, будто никого они рядом с гнездовьем своим не терпят, потравы где-то там за морями от них большие… Но для меня они – гордые и доверчивые птицы, и неприкасаемые. Если хочешь – священные. И впечатались встречи эти яркими вспышками в дни и ночи обыденной деревенской жизни моей безысходно.

- Ну вот… - вздохнул облегчённо дед Тимофей, - и я тогда так же тоже и не смог… - он замолчал. Молчал и Кузьмич. - Но вы меня своим разговором с Андреем расшевелили, - вспомнил опять дед. - Думал уж и не охотиться с ружьишком больше – у меня ж катаракта на правом глазу. Наверно, за дела мои неправедные наказан, за грехи. А теперь думаю: надо на селезня по весне за огород, может - напоследок жизни, с ружьецом разок ещё попробовать посидеть выйти. Душу отвести. С малолетства ведь охотился… Тянет неодолимо!.. Ладно, пошёл я, Кузьмич.

Тимофей сунул односельчанину на прощанье грубую свою ладонь, вышел за калитку, обернулся:

- Должник я… - и захрустел снегом, захромал прочь с мешком и кроликом за плечами по чистому февральскому промороженному полотну.

А Кузьмичу подумалось: не должник, а, как и прочий пенсионный простой российский люд – нетребовательный и пожизненный, из последнего - кредитор родной и любимой державы.

голосов: 9
просмотров: 1062
Степной, 5 апреля 2015
434, Деревенька у реки, Центральное Черноземье

Комментарии (8)

6828
НОВОСИБИРСК
5 апреля 2015, 2:01
#
+0 0
Бессмертны диалоги -безвозвратно ушедших дней "простого российского люда" с мыслями и душой-охотника..... . Ладно-те. И я пошёл подремлю; позднова-то уж, за полночь! Спасибо.
296
Новосибирск (родился в Болотнинском районе, деревня Хвощевая)
5 апреля 2015, 6:27
#
+0 0
Встал рано ,пяти ещё не было и зачитался. Шершавое какое-то чувство от прочитанного осталось.Вроде длинновато получилось и по философски широко. Но понравилось . Мне приходилось на охоте нарекать гуся --уткой,это когда на руках имеешь путёвку на утку,а добудешь гуся и говоришь: - да нарекаю тебя уткой.
231
РФ
5 апреля 2015, 7:23
#
+0 0
Да....вот так сходу и слов не найти, чтобы описать всё то, что в душе моей Вы, Степной, всколыхнули своим рассказом.............+++++++++++++++, сколько важных тем Вы затронули.................,++++++++++.
сообщение отредактировано 5 апреля 2015, 7:29
5080
Казахстан, Актобе
5 апреля 2015, 9:18
#
+0 0
Слов нет! Учится надо изложению. Сам имею дневники, где на каждый эпизод душевного изложенного повествования можно продолжение дополнить, но ...- надо учиться! Менталитет у нас несколько другой- не такое отношение к старикам. Веселее в общем, научусь, настроюсь, изложу, для сравнения. А дуристика с живой подсадной у нас не прошла! Сам участвовал в обсуждении Закона, до принятия, в 2004 году. И в этом году, с поправками, не пролезло! Спасибо!
сообщение отредактировано 5 апреля 2015, 9:18
4115
Станция Акчурла
5 апреля 2015, 11:26
#
+0 0
Да-а... Постарел немного Кузьмич. А то бывало на лиственницы забирался - бурундучка сфотографировать.
434
Деревенька у реки, Центральное Черноземье
5 апреля 2015, 11:56
#
+0 0
Спасибо, мужики, за добрые слова!
4592
Новосибирск
6 апреля 2015, 10:40
#
+0 0
Философ!!!+
271
Вологодская обл., г. Никольск
3 августа 2015, 21:11
#
+0 0
За рассказ - СПАСИБО!!! А я вот утиной охотой не увлекался. Да, просто нет её в нашем Р-не.

Добавить комментарий

Войдите на сайт, чтобы оставлять комментарии.
Наверх