Даша и Догор
Степан Сивцев-Хамалга
Даша и Догор
рассказ
Оглушительный рёв, от которого содрогался сам воздух, возвестил о приближении вертолёта. Он снижался к просторной горной долине, где среди ягельных пастбищ и извилистых ручьёв стояло стойбище оленеводов, затерянное в бескрайних горах Черского хребта. Для его обитателей этот грохот был единственной нитью, связывавшей их с "материком". Мощный ветер от лопастей Ми-8 пригибал к земле упругий ковёр ягеля, поднимая тучи пыли и сухих травинок, заставляя оленей в загоне беспокойно перебирать копытами. Связь с «материком» поддерживалась только по стационарной радиостанции. Треск и помехи, сквозь которые пробивался голос диспетчера из посёлка, служили единственным доказательством, что они не одни в этом бескрайнем океане тайги. И вот теперь железная птица воплощала в себе те самые обрывочные слова, переданные накануне: «Вылетаем к вам с грузом. Попутно везем вам сюрприз. Ждите десятого».
В этом году из раскрывшегося люка вместе с мешками и ящиками вышла она — Даша. В одной руке она сжимала ручку своего ветеринарного чемоданчика, в другой — поводок, на котором рвался вперёд молодой шпиц породы оленегонка - живой, энергичный, уравновешенный, преданный хозяину, очень работоспособный, с развитым инстинктом помощника пёсик. Он дрожал от гула, но не от страха, а от возбуждения, заливисто лая на оглушительную железную птицу. Даша окончила сельскохозяйственный техникум и устроилась работать в институте. Городская жизнь начала её затягивать, но однажды вместе с посылкой от родителей пришло письмо отца. Он писал, что важенка Белоснежка, которую оленёнком-сиротой выходила ещё Даша, умерла от болезни — ветеринара поблизости не оказалось. Гибель любимицы стала поворотной точкой. Даша написала заявление об увольнении и вернулась к родителям-оленеводам уже не просто дочерью, а дипломированным ветеринаром.
Но диплом — это одно, а суровая практика таёжной жизни — другое. Прежде чем отправиться в самостоятельные рейды по стойбищам, ей предстояло провести лето здесь, в родном доме. И её главной, не менее важной, чем ветеринария, задачей было обучить своего верного Догора — ещё вчерашнего городского щенка — жить не по уютным квартирным законам, а в полной, подчас жестокой гармонии с природой Севера.
Первые дни стали для Догора настоящим шоком. Городской шум сменился оглушительной тишиной, прерываемой лишь шелестом листвы, криками птиц и отдалённым хорканьем оленей. Он пугался размеренного, похожего на дробь грома топота сотен копыт, не понимал, почему нельзя с азартным лаем гоняться за сеноставками, и с подозрением обходил матёрых вожаков стада, чей властный взгляд заставлял его невольно прижимать уши.
Но Даша была терпеливым учителем. Она не командовала им жёстко и громко, а словно разговаривала с ним на одном, понятном им обоим языке тишины и интонаций.
Даша начала обучение Догора с знакомства с горными пастбищами. Она водила его по склонам долин, показывая, как двигаться по горным тропам, не вызывая лавин камней. Олени здесь паслись на склонах разной крутизны, и собака должна была научиться работать в горной местности — не давать животным разбредаться по ущельям, мягко направляя их в нужном направлении.
— Смотри, Догор, — говорила Даша, показывая рукой на горные склоны, — видишь, как олени идут по гребню? Там ветер отгоняет гнус. Наша задача — помочь им сохранить направление. Видишь того старого быка со шрамом на боку? Его зовут Модун. Это умный вожак. Он знает все тропы к спасительному ягелю даже в самую лютую пургу. Его нельзя пугать, его надо уважать.
Она подолгу водила его по периметру стада, показывая жестом, как нужно двигаться по широкой, плавной дуге, не забегая вперёд и не вызывая паники у чутких животных. Она учила его не с яростным лаем преследовать отбившихся оленей, а мягко, но настойчиво подталкивать их в сторону общего косяка, покусывая за задние ноги — так, как это испокон веков делали мудрые оленегонные собаки.
Они ходили к быстрой, ледяной речке Уолбут, и Даша учила его терпению на рыбалке. Пёс, затаив дыхание, сидел на берегу и следил, как она, зайдя по колено в воду, ловко забрасывала самодельную удочку. А когда на гальку выскакивал пойманный огромный хариус серебристо-зеленоватым отливом и радужным спинным плавником, Догор уже не бросался на него с истеричным лаем, как в первые дни, а лишь издавал короткое, одобрительное «тявк!», тыкался носом в прохладную, переливающуюся чешую и смотрел на хозяйку умными, понимающими глазами, ожидая следующую рыбину. Он учился читать бесконечную и мудрую книгу тайги: по тревожному крику сойки предугадывать приближение зверя, по направлению ветра понимать, как незаметно подойти к стаду. Постепенно, день за днём, городской щенок превращался в неотъемлемую, чуткую и необходимую часть этого сурового мира. Его обучение прервалось из-за срочного вызова. Из чума, где стояла радиостанция, её позвал отец. Его голос, всегда такой спокойный, сейчас был напряжённым: «Даша, в третьем стаде, что в Джарджане, олени заболели. Иди к радиостанции, тебя Трофим ждёт, срочно!»
Даша побежала. У пульта сидел её отец. Он передал ей микрофон. Сквозь шипение и треск пробивался взволнованный голос бригадира соседнего стойбища.
— Даша, ты там? Приём.
— Я слушаю, дядя Трофим.
— Беда у нас, «копытка» появилась. Три оленя хромают, язвы пошли. Боимся, как бы на всё стадо не перекинулось. Ты же теперь наш ветврач, помоги! Как скажешь, так и сделаем.
— Срочно изолируйте больных оленей. И надо будет перегнать стадо в новое место, где посуше, — это был не просто эфирный разговор, это был вызов. Её первый самостоятельный вызов как специалиста. — Готовьте животных для осмотра. Также проведу плановую вакцинацию от сибирской язвы, — чётко сказала Даша, глядя на Догора, который, подняв уши, внимательно слушал её твёрдый тон. — Завтра на рассвете выхожу к вам.
Перед выходом Даша снова вышла на связь с Трофимом по радиостанции, чтобы уточнить маршрут и состояние животных. Эфир был чист, голос бригадира звучал уже чуть спокойнее — сама возможность получить помощь действовала успокаивающе.
— Держи путь вдоль речки Джакыпчан, до большого осыпного курумника, а там сверни на восток, к седловине перевала. Мы тебя встретим, — инструктировал Трофим. — И, дочка, будь осторожна. Зверь в тайге голодный и злой ходит.
Даша не раздумывала ни секунды. Это был её долг и её первое настоящее испытание как специалиста. Быстро собрав ветеринарный чемоданчик с лекарствами и инструментами, она накинула на плечо неизменный спутник любого дальнего пути в тайге — «Мосинку» — старую, но верную дедовскую винтовку. Отец молча помог ей оседлать самого выносливого верхового оленя-учаха. И, конечно, с ней был Догор. Его серьёзный, понимающий взгляд говорил, что он готов к работе. Это была не тренировка, а вызов, на который они должны были ответить вместе.
Дорога лежала через высокий горный перевал. Тайга, прекрасная и безжалостная, молчаливо взирала на маленький караван. Даша любовалась открывающимися видами, мысленно репетируя предстоящие манипуляции с больными оленями. Вдруг Догор, бежавший впереди, резко замер, застыв в напряжённой стойке, и тихо, почти утробно заурчал. Шерсть на его загривке встала дыбом. Даша остановила оленя и резко обернулась.
Метрах в тридцати, из-за заросшей кедровым стлаником скалы, на тропу вышел он. Это был не упитанный мишка-ягодник и не заботливая медведица. Это был крупный, тощий самец. Он казался огромным на фоне субтильной девушки. Шерсть на нём висела грязными, растрёпанными клочьями, рёбра проступали под кожей. Но самое страшное были глаза — они горели не просто злым, а каким-то безумным, голодным огнём. Из его раскрытой пасти, оскаленной в беззвучном рыке, вырывалось глухое, хриплое ворчание, от которого кровь стыла в жилах. Возможно, раненый, голодный и потому смертельно опасный.
Даша мгновенно соскочила с оленя, который уже бешено бился на месте, и вскинула винтовку к плечу. «Спокойно, главное — спокойно. Если пойдет на меня, буду стрелять» — пронеслось в голове осознанной, холодной мыслью. Но всё внимание измождённого зверя было приковано не к ней, а к Догору. Пёс, забыв о страхе, бешено метался вокруг медведя, отвлекая его, облаивая с разных сторон своим звонким, яростным лаем.
Даша, сердце которой готово было выпрыгнуть из груди от ужаса за собаку, крикнула, сама не ожидая от себя такой силы:
— А ну прочь! Уходи! Иди с миром!
Медведь повернул голову в её сторону. Его мутный, полный нечеловеческой ненависти взгляд упёрся в девушку. Он заревел — коротко, пронзительно-страшно, и этим звуком, казалось, разорвал саму ткань тишины. Он сделал первый мощный скачок, сократив расстояние вдвое. Земля дрогнула под его тяжестью. Время для раздумий кончилось.
Раздался оглушительный выстрел, грохот которого покатился по горам эхом. Медведь дёрнулся в сторону, как от удара тараном, и, пошатываясь, валко побежал под гору. Но его силы иссякли мгновенно. Уже через десяток шагов его лапы подломились, и он, тяжело и грузно рухнув, кубарем покатился вниз по склону, широко раскидывая беспомощные лапы.
— Догор, назад! — крикнула Даша, но пёс с утробным, победным рычанием уже мчался следом, настигая поверженного врага.
Даша не спешила подходить. Она стояла, прислонившись к дрожащему от страха оленю, и не могла унять дрожь в собственных коленях. Сердце колотилось где-то в горле, в ушах стоял оглушительный звон. Перед глазами встал образ деда, и она вспомнила, как много лет назад они вместе выслеживали такого же медведя-шатуна. Дедушка не спешил тогда и сурово учил: «Не подходи, смотри на уши. Уши торчком видишь? Значит, жив ещё, притворяется, ждёт своего момента».
Девушка, сжимая в потных ладонях винтовку, внимательно, вглядываясь в каждую деталь, присмотрелась к тёмной груде шерсти. Зверь не шевелился. Из ноздрей и раскрытой пасти тянулись кровавые дорожки, алыми нитями чернея на бурой, взъерошенной шкуре. Уши, те самые уши, были безвольно опущены, прижаты к голове...
— Готов, — тихо, почти шёпотом, выдохнула она, и это слово принесло странное облегчение, смешанное с горечью.
Догор, утолив первый пыл, уже с важным и деловым видом обходил добычу и, ухватив её за толстую холку, принялся с рычанием трепать, вымещая на ней пережитый страх и ярость.
Подойдя ближе, Даша увидела всю глубину его истощения, торчащие бока и впалые бёдра. Но теперь, смотря без страха, она разглядела и другое. На шкуре зверя, помимо свежих ссадин, темнели старые, плохо зажившие шрамы. А на боку зияли глубокие, гноящиеся раны от картечи. Сердце её сжалось от внезапной острой жалости.
«Бедный... калека, — с горечью подумала она. — Его люди ранили, и он не мог охотиться. Просто медленно умирал от голода».
Это была не охота, не добыча трофея. Это была суровая необходимость, акт самозащиты в мире, где выживает сильнейший, но от этого осадок горечи во рту не становился меньше. Она не просто убила опасного зверя, она поставила точку в чьих-то долгих мучениях, став орудием безжалостного закона тайги. В тот миг, когда её палец нажал на спуск, что-то в ней окончательно перевернулось, детство осталось позади. Учение училищем, лекции и практика — всё это было важно. Но беспощадная реальность тайги провела свой главный экзамен на зрелость. И она, ветеринар Даша, вместе со своим верным псом, его выдержала.
Она вспомнила наставления деда. «Медведь – не просто зверь. Он хозяин. Больного — не бери в дом, дух его обижен. Голову на лиственницу повесь, чтобы дух его к сородичам ушёл, а не бродил здесь обиженный».
Даша достала из ножен якутский нож. Она подошла к поверженному зверю и, тихо прошептав слова извинения и благодарности, которые знал каждый в её роду, сноровисто освежевала тушу, аккуратно отделила массивную голову.
Она не спеша поднялась к одинокой лиственнице, что росла неподалёку, и, найдя крепкий сук, подвесила голову медведя с заткнутыми мхом глазницами. Морда зверя была обращена на восток.
— Иди с миром, Хозяин. Не держи на нас зла, — громко сказала она, завершая обряд.
Тушу больного зверя, осквернённую картечью и голодом, трогать было нельзя. Мясо такого зверя — табу. Но оставить её просто так тоже было нельзя. Справиться с этим в одиночку она не могла.
Когда она, наконец, добралась до стойбища Трофима и рассказала о случившемся, старый бригадир тут же отреагировал.
— Саша, Витя, — обернулся он к двум молодым оленеводам. — Собирайтесь, езжайте на то место, о котором Даша сказала. Тушу спалите, по-хорошему, чтобы дух не беспокоился. И проверьте, чтобы голова на лиственнице была укреплена как надо. А ты, Даша, сходи по воду и поставь чай. Чайку попьём.
Мужчины молча кивнули, без лишних слов отправившись выполнять неприятную, но необходимую работу. Так предписывал древний закон тайги и устои её народа.
Старый бригадир Трофим, глядя на её уставшее, но повзрослевшее за один день лицо, сказал с гордостью:
— Молодец, дочка. И за руку твёрдой была, и за то, что всё по обычаям сделала, не забыла. Видно, что ты не просто стреляла, а понимала, что делаешь. Теперь ты не просто ветеринар, ты свой человек, которому можно доверять и в беде, и в охоте, и в знании наших законов.
Через два дня, когда вакцинация была закончена, Даша снова подошла к радиостанции.
— Папа, я — Даша. Задание выполнили. Завтра с Догором едем домой.
И эти простые слова, прозвучавшие в эфире, значили для неё больше любого отчёта. Они значили, что она справилась. Она и её верный друг, связывавший её с этой землёй куда прочнее, чем любая, даже самая мощная радиостанция.
