Смертельная схватка
Степан Сицев-Хамалга (Сахатый)
Вот и настала пора отпусков. В аэропорту столпотворение – отпускники ринулись пожариться под южным солнцем, в санатории, на курорты, к морю. Один Илья Таланов не хочет в родные края на материк, ему по душе побродить по колымским просторам, петлять на моторной лодке по многочисленным протокам, речкам, от души порыбачить, отдохнуть в природе. Он попросился к старикам, в рыбацкую артель. Стойбище расположилось на острове Олгуйа, где Спиридон и Алексей Николаевич каждый год летовали с семьями. Ставили сети, устраивали заездки. Пойманную рыбу хранили в леднике, раз в две недели приходил катер, забирал рыбу для зверофермы. Посреди стойбища высился холомо –конусообразный шалаш из жердей, покрытый корой лиственницы. Посреди холомо располагался очаг. Здесь женщины готовили хачыр – юколу, которую развешивали на вешалах над очагом. Старики вязали или чинили здесь сети – в помещении не было ни комаров, ни мошкары.
На улице с утра зарядил осенний холодный дождь с градом. По корью холомо как шрапнелью било градом, а в холомо было тепло и уютно. Старики, вполголоса переговариваясь, ловко орудовали челноком, штопая порванные сети. Илья у очага мастерил рукоятку топора. Стало жарко и Спиридон скинул рубашку, представив взору Ильи спину, обезображенную страшными рубцами шрама.
- Оо, Спиридон, где это тебя так? – воскликнул Илья.
Старик достал кисет, вынул трубку, набил табаком и, забыв её прикурить, долго глядел на огонь очага. Потом прокашлялся, достал из очага уголек, прикурил трубку:
- - Слушай, как было. Как вчера помню: где-то далеко шла война. В ту осень я с Бургачаном охотился в верховьях Ярхаданы на белок. Поначалу нам везло, в день добывали по тридцать-сорок белок. Но, не знаю чем мы прогневили Лэбиенпогля – хозяина тайги, какой страшный грех совершили: в один погожий день белки вдруг исчезли! В надежде на то, что добудем лося и будет нам сытно, взяли из дома мало припасов, даже еду для собак и то взяли несколько связок юколы. Молодые мы были, глупые…
Старик замолчал, посидел, попыхивая трубкой. Жена Спиридона налила в кружку крепкого чая, поднесла старику и бесшумно отошла вглубь холомо. Подперев руками подбородок, она уставилась на Спиридона жалостливым взглядом.
- Может быть, нам было лень тащить все это на себе, а может, было жаль собак – в предыдущий год случился мор на собак и в упряжке у нас осталось всего две собаки. В первые дни мы кормили их юколой, а потом беличьим мясом. Но, как бы, ни было, припасы наши кончились. Два дня проходили по тайге в поисках сохатых, но видели только старые, заметенные снегом лосиные следы. Даже птицы умолкли, предвещая что-то зловещее. Решили идти к Шаманихе. Знали, что там всегда можно подстрелить или оленя, или лося. Погрузили на собачью нарты наше скудное барахлишко и тронулись в путь. Собаки до того ослабли, что при подъеме на горку приходилось нам впрягаться в упряжку. На второй день Бургачан подстрелил пару кукш, сварили их в котелке, задобрив «суп» ягелью. Мясо съели сами, кости отдали собакам. Утром третьего дня, подзаправившись подогретым «супчиком», тронулись в путь. Было видно, что собаки совсем выбились из сил. Решили тащить нарту самим, а собак пустили вперед. Собаки, почуяв свободу, рыскали по сторонам в поисках чего нибудь съестного. На склоне сопки они учуяли берлогу медведя-мэмэчэн и начали, роя лапами мерзлую землю, повизгивая лаять. Нам с Бургачаном еле удалось успокоить и привязать собак. По обычаю предков мы склонили перед берлогой колени и попросили хозяина не гневаться: «Ахмурэлэйэ хахахь – дедушка с голой ступней, мы простые прохожие, не мы тебя будили, а волк- кодиэл пробегал». В берлоге послышалось тихое ворчание, переходящее на урчание, и мы решили, что мэмэчэн успокоился. Потихоньку отвязали собак и держа их на коротком поводке поволокли нарту прочь. Дошли до речки Сохатиная, нашли заброшенную избушку. Избушку эту когда то построили китайцы-золотоискатели. Вход в избушку был до того низким, что пришлось на четвереньках заползать в полуразвалившееся помещение. Внутри было очень тесно, в углу виднелся сложенный из камней очаг. Расстелили оленьи шкуры, разожгли очаг и, обманув желудки пустым кипятком, заснули. Утром проснулся я от спазмов в желудке. Бургачан сидел у очага, стругал ножом в кипящий котелок найденную в избушке чагу – будем пить чай. Посоветовались и решили остаться здесь на несколько дней – авось повезет, добудем какую-нибудь дичь. Попив чай из чаги, пошли на поиски добычи. Кругом пустота, нет ни одного свежего следа ни птиц, ни зверей. На следующий день решили разделиться и побродить вблизи избушки.
Голодному, обессилевшему человеку по снегу идти тяжело. Даже если ты на широких охотничьих лыжах. С голода начались видения – упавшая на снег шишка показалась мне росомахой. Бреду по снегу, не знаю где снял и оставил лыжи и вдруг вижу следы человека! Всматриваюсь, вроде огромный человек в торбазах прошел. И вдруг мне стало страшно – сам Чуулдьин Пулун (старик-демон) прошел! От шока в мозгу прояснилось и я смог распознать медвежьи следы. Скорей всего это были следы мэмэчэна, которого мы растревожили. Надо быстрее убираться с этих мест. По мере приближения к избушке на меня накатил аромат свежесваренного мяса. Неужели снова начались галлюцинации?! Когда вполз в избушку, увидел потрясающую картину – на очаге варился полный котелок мяса!
- На, утоли голод, - Бургачан подает мне покрытую жиром почку лося. О, что может быть вкуснее сырой почки? После, попивая наваристый бульон, Бургачан рассказывает:
- Сегодня Лэбиенпогиль сжалился над нами. Побродив впустую, иду обратно. Захожу в заросли ивняка и натыкаюсь лоб в лоб с огромным уунэл – самцом-сохатым! Одним выстрелом свалил. Распотрошил, забрал сердце, печень, почки и сколько смог мяса. Обессилевшему освежевать всю тушу не под силу, поэтому накрыл тушу тальником. Завтра с утра пойдем, разделаем, – утирая ладонью лоснящийся от жира рот, прочавкал Бургачан.
Утром, плотно поев, собрались за мясом. Я нацепил на ремень якутский нож, Бургачан закинул за спину берданку-дробовик. Идти по льду речки легко, быстро дошли до тальников, продравшись через заросли вышли на чистое место и отпрянули назад - тушу лося разрывал огромный медведь! Учуяв нас, он мгновенно крутанулся, встал на задние ноги и, раскинув передние ноги, ужасно заревел. От его рева с ближайших деревьев слетел снег. Наши собаки кинулись на него. Я встал на колени и, склонив голову, попросил:
- Мэмэчэн, мы мирные люди, тебя не тронем. Умерь гнев, пройди стороной, - юкагиры никогда первыми не кидаются на медведя. Медведь вовсю дерется с собаками. Псы стараются схватить его за гузку, а медведь все время уворачивается. Вот он наотмашь бьет по моей собаке, она отлетает и падает на снег. Видно, что ударом переломан хребет. Во мне вскипает злость, выхватив нож, я кидаюсь навстречу медведю:
- Эй, клыкастый! Вот я, твой достойный противник! – увидев, что медведь поворачивается ко мне, отскакиваю за ствол толстой лиственницы.
- Бургачан, стреляй! – кричу я. Откуда было мне знать, что у него заклинил затвор и он от страха убежал куда глаза глядят!? Медведь кинулся на меня, я стараюсь прятаться за ствол. Так долго не может продолжаться, или он, или я! Выскакиваю из-за лиственницы, кидаюсь на медведя. Медведь вскочил на задние лапы и раскинув передние лапы кидается на меня. Держа двумя руками нож, бью острым клинком сверху вниз. Дальше не помню, помню только, что меня всего обволокло склизкими, вонючими кишками…
Не знаю, как долго пролежал, очнулся и, с трудом раздвигая ворох кишок, поднялся. Оказывается, выпавшими кишками меня приперло к стволу лиственницы. Чуть в сторонке лежит мертвый медведь. Все было как в тумане, в уши словно затолкали ваты, голова гудит. Ощупал себя, вроде руки-ноги целы. Кое-как проковылял к скулящей собаке Бургачана, наклонился, чтобы рассмотреть его раны и меня как удар бичом опоясала страшная боль и я вновь потерял сознание. Очнулся только тогда, когда вернувшийся с взятым в избушке карабином Бургачан начал тормошить меня. Кое как доковыляли до избушки. Целую неделю лечил меня Бургачан, отпаивал крепким бульоном, мазал медвежьим жиром изодранную до костей когтями медведя спину.
Старик отхлебнул остывшего чаю.
- А Бургачан где сейчас? – спросил Илья.
- Он после этого перестал ходить на охоту. Уехал в Коркодон, говорят, знатным рыбаком стал, - Спиридон раскурил трубку.
