Войти
Вход на сайт
Вход через социальную сеть

рассказы из архива Эра -далее

В тугаях Амударьи| Печать |

Шахов А.А.

В тугаях Амударьи

Пегаш, большой, с белыми пятнами пес, прыгавший по зарослям гребенщика слева от нас, вдруг истошно залаял. Мурзик и Черный, бежавшие справа, галопом помчались к нему и, захлебываясь, тоже завопили.

— Погнали кабана, — заявил Кожемякин и, сбросив с плеча штуцер, бросился наперерез собакам. Я — за ним.

На прогалине, заросшей сочными солянками, мы остановились. Впереди — невысокая стена мелкого, неподвижного камыша. Вдали, словно от ветра, длинной узкой полосой качались его верхушки. Полоса приближалась к нам. Это бежал зверь. За ним на большом расстоянии с лаем гнались собаки.

Курки взведены. Взгляд направлен к линии шевелящегося камыша. Эта линия подходит к нам все ближе, ближе. Вот до нее остается несколько десятков шагов. Сердце бьется гулко, стук его отдается в ушах. От волнения я переступаю с ноги на ногу, искоса смотрю на своего проводника Кожемякина. Он спокоен, в правой руке держит ружье, левой изредка поглаживает пушистые, наполовину седые усы и тоже не отрывает взгляда от камыша. Я прикладываю ружье к плечу. Палец ощущает спуск. Вот-вот покажется темно-бурый с длинной мордой кабан.

Но полоса качающегося камыша на мгновение замирает, а потом круто поворачивает в сторону. Почуяв нас, зверь изменил направление. В угон ему я выстрелил наугад два раза.

— Бесполезная стрельба, — с неудовольствием заметил Кожемякин, спуская курки. — Стрелять полагается, когда видишь зверя, а то, неровен час, можно угодить и в собаку.

Кабан устремился к зарослям камыша, казавшегося среди серого гребенщика зеленым островом. Собаки с лаем и визгом пробежали мимо нас. Идя вслед за ними, мы вскоре остановились перед зеленым «островом». Высокие, в два человеческих роста, камыши оказались настолько густыми, что даже кабан повернул и побежал краем их по невысокому бобовому растению — солодке.

Будет ли зверь огибать «остров» или удалится от него? Кожемякин остановился в раздумье. Лай собак слышался слева.

— Пожалуй, лучше идти направо, — нерешительно сказал мой спутник и, закурив, пошел вдоль «острова», по правой его стороне.

Нерешительность Кожемякина меня смутила, и я, надеясь, что собаки рано или поздно повернут кабана в обратную сторону, сказал, что пойду налево, по следу зверя.

— Вместе бы сподручнее идти, — заметил охотник.

Но я заупрямился.

— Если так, то не будем далеко расходиться и встретимся вон у того тополька, — и Кожемякин показал на одинокий тополь за камышами.

Я согласился.

Вскоре его широкие плечи и узорчатая тюбетейка скрылись в тугаях.

Зашагал и я. Солодка сменилась чием — высоким злаком, за ним потянулось осоковое болото. След кабана потерялся. За болотом, на пухлых, голых солончаках, снова показались глубокие отпечатки кабаньих ног. Но солончаки скоро кончились, и пошли кустарники: мелкая ива, джида, чингил и облепиха. Среди них иногда возвышалась туранга — особый вид тополя, с узкими, как у ивы, листьями.

Некоторые из кустарников были с колючками. Обвитые ломоносом, они оказались непроходимыми. По краю этих джунглей я подошел к камышовому «острову». Из середины его доносился плеск уток и крики лисух — там было озеро. Над моей головой безмолвно носились чайки. Стороной пролетел баклан, за ним, сверкая на солнце пером, потянулась белая цапля.

Пробираться густыми камышами было трудно, оставалась одна дорога — через кустарники. Сделав несколько шагов между кустами облепихи, я от неожиданности вздрогнул: из-под самых ног с необыкновенным шумом вылетел «свечой» разноцветный, длиннохвостый фазан. Я вскинул было ружье, но, вспомнив, что оно заряжено пулями, опустил его.

Колючки облепихи впивались в мою одежду, царапали руки; плети ломоноса, раскинувшиеся сетью по кустам, не пускали меня вперед. На мое счастье, вскоре встретилась звериная тропа. На ней виднелись следы кабанов, шакалов и диких кошек.

Пока кустарники были низкими и редкими, я шел по тропе свободно, но вскоре облепиха и джида оказались выше меня. Колючки царапали уже не только руки, но и лицо. Следовало возвратиться обратно, но собаки, замолкнувшие на некоторое время, снова залаяли впереди. Лай приближался ко мне. Я опустился на четвереньки и пополз по тропе. Неподалеку, по моим расчетам, должна была быть поляна, по которой мог пробежать кабан.

Кустарники, в самом деле, скоро кончились, я поднялся. Но вместо ожидаемой низкой травы, вокруг стоял густой камыш. Собаки лаяли близко. В надежде, что камыш скоро кончится, я опять по той же тропе бросился на лай. Однако минуты через две лай оборвался: псы потеряли след.

С каждым шагом камыш становился выше и гуще. Он уже закрывал солнце. Было начало октября, и день клонился к вечеру, но жара, даже на полянах, стояла невыносимая. В камышах же было, как в бане.

От застоявшегося воздуха, пропитанного испарениями гниющих растений и запахом болотной воды, мне стало не по себе. По лицу ручьями струился пот, ноги с трудом передвигались по топи. Тропа сужалась. Вытянув вперед руки, я разгребал камыш, а там, где он спутался, разрывал его. Чем дальше, тем чаще я останавливался: дышать было нечем. В надежде поймать свежую струю воздуха, я часто запрокидывал голову, но слабый ветер, тихо качавший вверху метелки камыша, не долетал до меня. Думать о возвращении не приходилось: лезть по кустарникам на четвереньках тоже было нелегко. Я сел отдохнуть, и вдруг живо представил себе не совсем обычную встречу с охотником Кожемякиным.

Охота в незнакомых местах без проводника, как известно, малоинтересна, и я принялся за поиски человека, хорошо знающего местные угодья. Мне указали Кожемякина, одинокого, нелюдимого человека. Жил он в ауле, близ тугаев.

В полдень я подошел к его саманному домику с плоской крышей, огороженному высоким серым дувалом, и постучал в калитку. Залаяли собаки, затем послышались неторопливые шаги, калитка наполовину открылась, и передо мной появился кряжистый, босой старик лет за шестьдесят пять. Лицо его, обросшее черной с проседью круглой бородой, было сонное и неприветливое. Из-под нависших, лохматых бровей пытливо смотрели карие, острые глаза.

— Здравствуйте! — сказал я. — Вы товарищ Кожемякин?

— Я, — ответил он, застегивая ворот серой, без пояса, рубахи. Придерживая рукой калитку и не приглашая войти во двор, Кожемякин осмотрел меня с ног до головы и, задержав на секунду глаза на моем ружье, отвел их в сторону.

— Я приезжий. Мне очень хочется поохотиться на кабанов. Не сможете ли вы пойти вместе со мной в тугай?

Охотник молчал.

— Об условиях договоримся.

— Не нужно.

— Мне хотелось бы пойти с вами. Говорят, вы опытный охотник, и на своем веку убили много кабанов.

— Немало.

— Вероятно, вы и тигров убивали?

— Не приходилось.

— Должно быть, в этих тугаях много всякого зверя?

— Есть.

— Под боком такая богатая охота, счастливый вы человек.

— На судьбу не жалуюсь.

— И собаки у вас, видно, неплохие?

— Ничего собаки.

— Рассказывают, что вы однажды выручили охотника — вашего недруга. На него наскочил раненый кабан, а вы без ружья бросились к зверю и ударили его кинжалом. Это правда?

— Был такой случай.

Несмотря на все мои усилия, разговор не завязывался. Помолчав, я предложил Кожемякину папиросу. Он отказался и вынул кисет с махоркой. Чтобы калитка не распахнулась, он подставил под нее ногу.

— Так пойдем на охоту?

— Не знаю, как сложатся дела. Вряд ли удастся.

Не теряя надежды, я стал рассказывать интересные охотничьи случаи из своей жизни. Такие разговоры всегда разжигают страсть охотника. Старик слушал, но молчал. Лицо его было бесстрастным. Убедившись, что Кожемякина ничем не проймешь, я протянул ему руку.

— Прощайте! Жаль, что не хотите оказать мне услугу. Без вас у меня ничего не выйдет. А мне так хотелось убить амударьинского кабана!

Вероятно, в моих словах было столько огорчения, что в глазах старика невольно появилось участие.

— Неужто ни одного не убили?

— Ни одного.

— Как же так? — удивился он. — И лосей и других зверей убивали, а кабанов нет?

— Так вышло.

— А я думал, вы будете хвастаться: мол, не лыком шит — сотнями убивал. Бывают такие охотники. По совести сказать — не по сердцу они мне. Пустые люди — плохие охотники. Ну, ладно. Покажу вам кабанье царство. Не знаю, убьете или нет, а стрелять будете.

Кожемякин смотрел на меня уже теплее. Он отодвинул ногу, калитка распахнулась.

— Пойдемте в дом. Пока соберусь, вы отдохнете.

Старик повел меня в свой опрятный домик, посадил за стол, и предложив отведать пахучей дыни, стал собираться на охоту.

По дороге в тугай я попросил его рассказать что-нибудь из своей охотничьей жизни.

— Много кой-чего было, да рассказчик я неумелый. Лучше вы расскажите о Москве.

Я уступил просьбе старика. Слушал он меня с большим вниманием. Затем оживленно воскликнул:

— Москва мне даже по ночам снится! Стыдно, век прожил, а столицы не видал! Эх, посмотреть бы ее, а на обратном пути заехать в Мичуринск, погостить там! Мичуринск хороший город?

— Не знаю, не был там.

— Как же так? Яблоки, небось, любите, а в Мичуринске не бывали? Ведь он рядом с вами.

— Необходимости не было. Я не садовод. А зачем вы хотите заехать в Мичуринск?

— Хочу заглянуть в мичуринский институт, плодовому делу подучиться.

— Разве вы садовник?

— Видите, какое дело... Я, конечно, не садовник. Я сторож, но по нужде. Весной у меня левая рука отказала. Ревматизм что ли — толком не знаю. Ну и пришлось определиться в сторожа. А сейчас рука наладилась. Оставаться сторожем — работа эта совсем не по мне, а идти сызнова на полевые работы уже силы не те. Я бы, конечно, нашел работу по душе, да специальности у меня нет. На каждом деле могу быть, понемногу все умею, а чтобы быть докой — не выходит. Потому и проку от меня немного. Вот и обидно мне. Выходит, зря век прожил. Всю жизнь гонялся я не за наукой, а за заработком. И в эти места приехал в двадцать шестом году тоже за длинным рублем: плотничал, сеялки налаживал, плуги чинил. Потом в колхоз вступил, работал много, жил в достатке, и все было бы хорошо, да старуха моя померла. Похоронил я ее и затосковал. Работа стала из рук валиться, начал похварывать, жизнь не в жизнь пошла. Спасибо, что к охоте пристрастился. Но охотиться один день в неделю — милое дело, а чтобы из камышей вылезать раз в неделю — плохо. А раз такое дело, то кому я нужен? Стало быть хоть и поздно, а надо жизнь менять. И не как-нибудь, а с толком: чтобы другим от тебя что-нибудь доставалось. А что сейчас я могу дать, если сам нищий?

— Как это — нищий?

— Не в прямом смысле, конечно. По нынешним временам нищий тот, у кого знаний нет. А раз у меня нет никакой специальности, богачом не назовешь. Хожу я по тугаям и все думаю об этом думаю. Ну недавно и надумал стать садоводом, да не таким, чтобы тяп-ляп и в сторону, а настоящим.

— Значит, хотите завести свой сад?

— Не обо мне речь. Я одинокий, старый. Мне много не надо. Колхозный сад у меня в мыслях, вот что! Никак он у нас не наладится. Не пойму — то ли сорта никудышные, то ли земля не подходящая. Скорее всего руки неумелые. Думка у меня одна...

Кожемякин опустил голову, замолчал.

— Какая же?

— В колхозные садовники определиться.

— Так в чем же дело? Попросите об этом председателя колхоза.

— Как же просить его, если он знает, что в этом деле я не мастак. Вот и желательно мне поехать в Москву и в Мичуринск. Вычитал я в книжках, что в нашем климате можно разводить не только плодовые деревья, но хорошо пойдут и субтропические культуры: маслины, хурма, инжир и прочее. Это очень интересно. Да и вырастить хорошие яблоки или урюк тоже неплохо. Но для этого надо в сортах разбираться да и знать, как за ними ухаживать. В мичуринском институте меня всему этому обучили бы. Оттуда я прихватил бы и саженцев. Тогда с председателем и разговор был бы другой.

— А почему вы не попросите в колхозе командировку?

— Смешной человек! Кто же мне даст ее? Скажут — тебе помирать пора, а не заново учиться. И — ни-ни! О командировке даже не заикнусь. Прежде надо доказать, что к садоводству приспособлен, а потом можно и требовать...

Мой спутник замолк и стал следить за Пегашом, который оживился, замахал хвостом и полез в ивовый куст. Из ивняков взвился фазан и полетел по прямой линии. Проводив его глазами, старик продолжал:

— И о другом думаю. В Самарканде мой внук проживает, тоже Кожемякин. Отец его, значит, сын мой, в столярной артели работает. Внуку шестнадцатый год. Зимой в школе учится, а летом лоботрясничает — голубей гоняет. Когда стану садовником, буду выписывать его к себе на лето. К садоводству приучу. Пускай из него с малых лет выходит специалист. Вместе с ним и кой-кого из колхозных ребят стану приучать. Глядишь, из них получатся толковые люди. И моя жизнь даром не пройдет.

Мы разговорились. Я дал ему кое-какие советы и, между прочим, сказал, что знания по плодоводству и субтропическим культурам можно приобрести, помимо Мичуринска, например в Самарканде или в Ташкенте.

— Это правильно, до Самарканда рукой подать, — ответил мне старик, — а все-таки желательно поехать в Мичуринск. Ведь Мичурин работал там, а не в Самарканде. Да и Москву хочется посмотреть.

— Кому что, — сказал я. — Вам хочется побывать в Москве, а мне, москвичу, — побродить по тугаям и убить кабана.

— Не беспокойтесь! Кабана убьете. Если же днем случится неудача, ступайте на ночь вон туда, — старик указал на поля за тугаями. — Там, рядом с хлопком, бахчи. Нынче мне колхозники жаловались, что вчерашней ночью кабан попортил много арбузов. Сядьте там и дожидайтесь; свиньи обязательно придут.

Мы уже давно шли по тугаям. Собаки рыскали по сторонам и впереди. Увидев, что Пегаш, долго пропадавший в камышах, появился вновь, Кожемякин продолжал:

— Да, вы правильно сказали: что кому нужно. Вот, к примеру, мне хочется поехать в Москву и Мичуринск, а еще... убить зверюгу.

— Какую?

Старик собрался ответить, но тут раздался лай Пегаша. Дальнейшие события известны.

Отдохнув, я начал снова пробираться в камышах. Им не было конца. Порой казалось, что мне никогда отсюда не выбраться. Во рту пересохло, замучила жажда. Хотя вода и доходила мне до коленей, но пить ее было невозможно. Наконец, камыш поредел и я вышел на сухую полянку с солянками. Налетел свежий ветер, я с блаженством вздохнул раз, другой, обтер рукавом мокрое лицо и собрался идти к тополю, но в это время до меня донесся чуть слышный выстрел, следом за ним второй. Меня охватила досада, почему не пошел вместе с Кожемякиным.

Дуплет в большинстве случаев означает промах: если первый выстрел неудачен, вторым далеко не всегда поправишь дело. «Кабан или не убит, или только ранен, и его можно встретить», — подумал я и поспешил к старику.

Спустя несколько минут послышался шелест. Я остановился, прислушался, шуршание продолжалось. Я пошел на него и скоро вышел к высокому обрыву. Предо мной с легким шумом, похожим на шелест, катилась широкая Амударья. Спустившись с обрыва, я всласть напился мутной воды.

До того места, где слышались выстрелы, теперь было далеко. Поразмыслив, я решил, что разумнее всего идти к одинокому тополю, находившемуся невдалеке, и там дожидаться Кожемякина.

Больше часа я ждал охотника у тополя. Ослепительное солнце склонилось к тугаям, потускнело. Ветер перестал шевелить камыши, все затихло. С озера на озеро потянули утки. Из травы поднялись тучи комаров. Ждать Кожемякина больше не было смысла, и я, отмахиваясь веткой от комаров, пошел на бахчи.

До них я добрался уже в густых сумерках и, найдя сухой арык, спрятался в нем.

Поодиночке, а затем десятками и сотнями зажигались звезды. Поля, тугайные камыши, далекий аул тонули в густом мраке. Где-то далеко, вероятно возвращаясь с полевых работ, тягуче пел туркмен.

Но темнота продолжалась недолго. Из тугаев вылезла большая рубиновая луна, и, когда она, поднявшись на четверть неба, побледнела, арбузы заблестели, тополя в ауле резко очертились, стало удивительно светло: можно было читать книгу с крупным шрифтом.

Зная, что кабаны ходят бесшумно, я с напряжением смотрел в сторону тугаев. В мерцающем, лунном свете кусты травы и все предметы казались иными, чем днем. Вокруг ни движения, ни шелеста. Так прошел час, может быть больше.

За хлопковым полем послышался неясный шум. Я насторожился. Шум нарастал. Еще минута — и можно было различить торопливый топот многочисленных ног. Кто бежит? Лошади? Овцы? Не похоже. Вдруг раздался тонкий визг поросенка, и тотчас недовольно хрюкнула свинья. Спустя некоторое время завизжали уже не один поросенок, а несколько. Так вот оно какое стадо!

С трудом я подавил радостное волнение. Свиньи приближались. Уже можно было видеть на хлопковом поле большое движущееся пятно.

Все чаще раздавался визг: поросята веселились. Резвились и подсвинки: по тону их хрюканья можно было понять, что они толкают друг друга в бока. Словом, свиньи потеряли всякую осторожность. Кабанов услышали в ауле собаки и подняли истошный лай. Свиньи не обращали на него внимания.

Прошло несколько минут, которые показались мне часами. Мучила мысль: на меня пойдут кабаны или мимо?

И вот стадо близко. Уже вырисовывается силуэт вожака. В лунном, обманчивом свете он кажется громадиной.

За вожаком, несколько отступя от него, бежали кабаны поменьше, за ними свиньи и подсвинки.

На ощупь проверил курки — взведены. Взгляд следует за вожаком. Вот минует он высокий куст полыни на меже, и можно будет стрелять. Но секач не добежал до полыни и повернул наискось от меня. Охотники поймут, каково было мое огорчение. Но еще не все было потеряно: сухим арыком можно незаметно побежать наперерез стаду и встретить его на углу бахчей.

Согнувшись, я побежал. В полсотни метрах от угла бахчей арык круто повернул в сторону. Пришлось из него выбраться. Держа ружье в руке, я быстро пополз между арбузами. Головы не поднимал, следил, чтобы в стволы не набралась земля. Но разве можно утерпеть, чтобы не взглянуть на кабанов, когда топот их ног раздается совсем близко, когда от них гудит земля? И я поднял голову. И тут же окаменел от страха.

Следовало бы тотчас попятиться назад, но я словно прирос к земле. Перед самым моим носом, подобно тонкому пруту, стояла... змея. Я неотрывно смотрел на ее наклоненную голову, на раскрытую пасть.

Змея приготовилась к прыжку, я понимал это и все-таки не мог отскочить или придавить ее ружьем.

Не помню, сколько времени продолжалось мое оцепенение. Вероятно, оно исчислялось секундами. Овладев собой, я вскочил и попятился. Тоненькая змея, должно быть змея-стрела, опустилась и поползла между ажурными ветвями тоже назад.

Свиньи, увидев меня, заухали и бросились прочь от бахчей. От меня они находились довольно близко, можно было стрелять, но руки тряслись, как при сильном ознобе, сердце бушевало. Когда я пришел в себя, кабаны уже подбегали к тугаям. Постояв немного, усталый и расстроенный, я побрел домой.

Утром, перед тем как уехать в Москву, я пошел к Кожемякину попрощаться и справиться о результатах его охоты.

Открывая мне калитку, старик приветливо спросил:

— С удачей или впустую?

Я рассказал ему о своих приключениях и в свою очередь поинтересовался:

— А вы убили кабана? Я слышал выстрелы и после долго ждал вас у тополя.

— Не мог прийти. Вы уж меня извините. Не мог. Такое вышло дело... Ну, как вам сказать... журавля в небе поймал.

Кожемякин закрыл калитку и повернулся ко мне с такой радостной улыбкой, которой нельзя было ожидать от этого сурового, замкнутого человека. Думалось, что он тотчас приступит к рассказу, но вместо этого охотник, продолжая улыбаться, наклонил голову и полез в карман за табаком.

— Ну, рассказывайте, рассказывайте...

— И не знаю с чего начать... Помните, мы разошлись с вами у камыша? Ну, так вот, я пошел, значит, один. Собак не слышно и не видно. Прибежали они ко мне не скоро. Языки вывалились. Пегаш на меня смотрит, сзади тащится. Ясное дело — прозевали зверя. Поругал их маленько, больше для порядка: знаю — трудно в жару гонять в тугаях кабана, — и пошел к топольку. Думаю, покуда дойду до него и покуда с вами посижу, там собаки отдохнут и тогда их можно опять послать в камыши.

Но они и без этого скоро отдышались и трусцой побежали вперед. Иду я за ними, поглядываю по сторонам. Вдруг Пегаш молчком как прыгнет в сторону! Мурзик и Черный — за ним. Пробежали они реденьким камышком шагов с полсотни да как шарахнутся назад и давай около моих ног крутиться. «Что-то, — думаю, — неладно». Взвел курки и пошел в камышок. Сделал шагов двадцать, ничего особенного незаметно. Пригляделся — из гущины желтые глаза на меня смотрят. Морда вроде как небольшая круглая. «Стало быть, — думаю, — это дикий кот». Собаки не любят с котами связываться, царапаются они, бывает, что без глаз оставляют. Кот мне был не нужен, я вернулся назад и пошел своим путем. Смотрю, Пегаша нет. Оглянулся — он стоит сзади, рычит тихонько и смотрит на камыши, где кот. Позвал — не идет. Шерсть на загривке дыбом. Остальные собаки подбежали к Пегашу и тоже ощетинились. «Э, — думаю, — неспроста, там не только кот. Так дело нельзя оставлять. Надо выяснить».

Пошел я туда, а собаки не идут. Я остановился: не хотелось мне соваться без них в камыши, мало ли чего ни бывает на свете? Таким манером, давно это было, напоролся я один раз на басмачей, еле ноги унес. Ну, постоял немного, вижу, ничего подозрительного нету, и опять направился к топольку. Собаки обогнали меня. Не успел я сделать и десяток шагов, как слышу сзади шорох. И только что повернулся, глядь — какая-то длинная зверюга в камыше пролетела. Припала к земле по моему следу и приготовилась к новому прыжку. Что за зверь в камышах — не видно, одна только морда чуть виднеется. Нацелился я в нее и спустил курок. И кот, думаю, пригодится, он уже вылинял. Подхожу ближе, смотрю, морда большая. Зверь хоть и не шевелился, но на всякий случаи пустил ему вторую пулю. Перезарядил ружье, подошел к нему еще ближе и как глянул, так от радости сердце заиграло. Вот так кот!

Кожемякин торопливо подвел меня к маленькому сарайчику и, открывая дверь, с радостным придыханием сказал:

— Поглядите-ка!

На жерди висела шкура камышового красавца. На желтом поле резко выделялись резкие поперечные полосы. Сначала я смотрел на нее с восхищением, затем вслух пожалел, что не пошел вместе с ним: может быть, тигр попал бы под мою пулю.

— Может быть, вы хотите купить шкуру? Берите ее, — предложил Кожемякин.

Мне не хотелось украшать квартиру чужими трофеями, и я отказался.

Кожемякин помолчал, потом, закуривая, спросил:

— Может, так возьмете? Как-то неловко брать с вас деньги.

— Почему неловко?

— Ну, как же! Если бы не вы, мне этой зверюги не убить. Это вы меня потащили на охоту. Признаться, мне не хотелось с вами идти: привык ходить в одиночку. Смотрел я на вас, когда вы стояли в калитке, и думал: «Какой мне толк водить этого человека по тугаям», — да и жалко было собак гонять по жаре. А дело, видишь, по другому обернулось. Выходит, что человеку надо всегда помогать. Помощь сторицей окупается. Так что по справедливости шкуру должен отдать вам.

Я снова отказался.

— Дело, конечно, ваше, — с обидой сказал Кожемякин, закрывая сарай. — Пойду за солью. Шкуру надо перевернуть мездрой наружу и посыпать, а то черви заведутся.

В это время с шумом раскрылась калитка и во двор влетел запыхавшийся невысокий молодой человек в шляпе и больших роговых очках. Держа руку на фотоаппарате, висевшем на боку, он быстро заговорил:

— Здравствуйте! Где тут товарищ Кожемякин? — и, обращаясь к охотнику, спросил: — Вы? Это очень хорошо. Говорят, вы подстрелили тигра. Правда? Это замечательно! Редкий случай! Я фотограф из Ташкента. Разрешите снять тигра. Какой вы герой! И ничего, не покусал?

— Я, знаете ли, не охотник, — говорил словоохотливый фотограф, — убил на своем веку уток десять, а может быть и больше. Если бы мне встретился тигр, может быть я тоже его ухлопал бы. Как вы думаете? Вы его сразу убили или сначала ранили? Где он?

Фотограф явно не понравился Кожемякину. Не отвечая на вопросы и хмуря брови, старик открыл дверь сарайчика. Шкура касалась земли. В сарайчике было темно. Фотограф отпрянул и, переводя дыхание, чистосердечно сознался:

— Я думал, что он еще живой.

Потом, обойдя шкуру вокруг, молодой человек воскликнул:

— Прекрасный экземпляр! — и попросил Кожемякина вынести шкуру на свет.

На дворе фотограф принялся снимать ее в разных видах. После четвертого снимка его осенила какая-то мысль. Подойдя к охотнику вплотную, он спросил:

— Случайно, не продадите ли вы ее мне?

— Отчего же не продать? Можно и продать.

— Правда? — обрадовался молодой человек. — Вот хорошо! Завтра приду — договоримся о цене. Ладно?

Когда за фотографом закрылась калитка, Кожемякин, качая головой, сказал:

— Не хотелось бы ему продавать. Приедет домой, будет хвастаться — убил, мол, тигра. Но придется отдать — договорились, отступать нельзя. Да и по совести сказать, мне деньги пригодятся: приложу к ним свои сбережения и весной поеду в Москву и Мичуринск. Выходит — повезло мне: две удачи! Может и третья будет — внука приспособлю к садовому делу. Вот и спасибо вам, что вчера пришли. Пойдемте завтракать.

За столом старик был весел и даже подтрунивал надо мной:

— Вот охотник — жалеет, что с тигром не встретился, а змеи испугался.

...Прошло много лет. С тех пор мне пришлось охотиться во многих районах нашей необъятной Родины. Но охоту на берегу Амударьи мне никогда не забыть.

 

Куровское
823
Голосовать
Комментарии (0)

Добавить комментарий

Войдите на сайт, чтобы оставлять комментарии.
Наверх