Уроки отца.
Степан Сивцев-Хамалга
Уроки отца.
рассказ
Насколько себя помню, ранней весной отец, обычно говорливый, вдруг становился задумчивым. Выходил на улицу, садился на скамеечку у крыльца и долго, замерев, всматривался в небо.
О чём он думал? Наверное, о том, оттает ли вовремя протока, каким будет пролёт уток, изменят ли гуси свой путь. Скорей всего он думал образами: туман над водой, силуэт стаи на заре, вес груза в лодке на обратном пути. Он читал в этой синеве невидимые письма - от тающего льда на дальних озёрах, от набухших почек в лесу, от косяков уток, что только тронулись в путь где-то далеко.
Мы с братом в такие минуты затихали, прилипая к окну. Понимали инстинктивно: отвлекать его от дум нельзя. Отец был занят важнейшей работой - он мысленно прокладывал маршруты по ещё нерастаявшим протокам, примерял на себя роль ветра и течения.
Вечерами наш дом превращался в цех по снаряжению охотничьих патронов. Мы со старшим братом Ильей, затаив дыхание следили, как он бережно открывал деревянный сундучок, где хранились боеприпасы и начиналось таинство. На стол выставлялись блестящие латунные гильзы, аптекарские весы с набором малюсеньких гирек, Барклай для запрессовки пистонов, мерка для пороха и дроби, пачка дымного пороха и кулек свинцовых дробин. Нам доверялось вырубать просечкой пыжи из старого валенка и самостоятельно закрутить несколько готовых патронов. Однажды мы с братом, когда отца по каким то неотложным делам вызвали в школу, сами снарядили два патрона и подложили к готовым патронам. для того, чтобы одним выстрелом отец добыл много уток, положили побольше дроби. Вечером, отец укладывал снаряженные самокруты в ящик и по сразу определил наши патроны:
- Это что за самодеятельность? – грозно посмотрел на нас. Мы, от неминуемого наказания, приуныли и виновато опустили головы. Я начал хныкать, готовый разреветься. Отец строгим голосом сказал:
- Мальчики, все то, что на этом столе – не игрушки, а опасные для жизни вещи. Я вам еще раз напоминаю, что дети не должны трогать их. Больше так не делайте!
- Папа, мы хотели помочь тебе, - сказал Илья.
- Сынок, помощь помощи рознь. Вы же видите, как тщательно я взвешиваю навеску пороха и дроби. Если в патрон насыплю много пороха, то ружье может разорваться. А вы как снаряжали?
- Мы порох насыпали мерной ложкой. А дроби положили побольше, чтобы ты побольше уток сбил, - радостным голосом рассказывает брат.
- Илья, это чревато разбитой скулой или сломанной ключицей, - чуть помедлив сказал отец.
На следующее утро мы просыпались от звуков выстрелов – это отец с дядей Емельяном, нашим соседом, под горкой производили пробные выстрелы свежеснаряженными патронами. Потом, за завтраком они долго обсуждали кучно ли ложатся дробины, не переборщили ли с порохом. Как только они уходили на работу, мы с братом наперегонки скатывались с горки и начинали выколупывать из прислоненного к бочке старого дверного полотна, на которую стрелки навешивали газету с нарисованным углем гусем, дробины. Особо ценилась картечина, которым можно было пулять из рогатки.
Когда внешняя протока вскрывалась и очищалась ото льда, отец садился в утлую ветку – тыы, и уплывал на охоту. Через некоторое время начиналось половодье, и весенний разлив подбирался прямо к нашим домам.
Мы с нетерпением ждали отца, но его все не было. Однажды утром, когда мы дружно завтракали, уплетая за обе щеки оладьи с кёрчехом, мама выглянула в открытое настежь окно и подозвала нас:
- Мальчики, смотрите, кто там идет.
Из зарослей ивняка, залитой вешними водами, выплывал доверху груженая лодчонка. Выпрыгнув в окно, с братом наперегонки несемся навстречу лодке. Отец пристает к берегу, и начинает передавать старшему брату огромных гусей – гуменников. Я хватаю за шею одного гуся и, натужно пыхтя, волоком тащу на горку к маме, которая не удержавшись вышла-таки на улицу. Добытых отцом уток и гусей кладут в чулан. После нас, ребятню, посылают гонцами к родственникам с вестью о прибытии отца с охоты. Брат усаживает меня на раму велосипеда, и мы мчим во весь опор в ближайшую деревню к тёте Маше. Она – дочь младшего брата отца, погибшего под Сталинградом.
Вечером наш дом полон гостей. Мама, радостно улыбаясь, раздает им по две утки и гусю. Я с грустью смотрю, как последнего гуся забирает старик Чу Бааска, наш дальний родственник. Отец, увидев мое огорчение, гладит меня по голове:
- Сынок, не надо огорчаться. Высшая радость для охотника, когда ты делишься добычей. Запомни: щедрому охотнику Байанай благоволит, он очень не любит жадного охотника.
Когда я пошел в третий класс, отец решил, что мне пора ходить с ним на охоту. Был конец лета. Я спал в амбаре, когда отец разбудил меня. Не понимая происходящего, с удивлением уставился на отца.
- Чэ, просыпайся, охотник. По-быстрому покушаем и пойдем на охоту!
Повторять дважды не требовалось. Буквально через пару-десяток минут мы, позавтракав, зашагали к околице.
На востоке расширялась светлая полоска горизонта, но было еще довольно темно, и деревушка наша сладко спала. Было зябко. То там, то здесь начали голосисто кукарекать петухи, вдали замычали возвращавшиеся с пастбищ коровы, учуяв нас лениво побрехивали собаки.
Под горкой стелется зыбкий туман. Клубясь, он медленно поднимался вверх и вскоре поглотил окружающие кусты и березовую рощу, в который мы с отцом вступили и двинулись по тропке к ближайшему озеру. Туманная сырость и утренняя прохлада легким ознобом пробежали по телу. К ознобу прибавились крупные капли росы, падающие за воротник при каждом прикосновении к свисающим над тропкой ветвям.
Пробуждались пернатые обитатели окружающего леса. Вначале робко и как бы спросонья где-то рядом с тропинкой несколько раз беспокойно пискнул пятнистый конек, ему ответила своим треньканьем камышовка, им в поддержку защелкала, залилась какая-то неведомая мне пташка.
Выходим по тропинке из березовой рощи, перед нами расстилаются заросли кустарника, за которыми начинается кочкарник. По кочкам идти трудновато, - нужно иметь отличный глазомер, обладать совершенным чувством равновесия, чтобы, прыгая с кочки на кочку, попасть на малюсенькую ее поверхность, и удержаться, когда лохматая кочка начнет, как необъезженный жеребец, выворачиваться из- под ноги. Но я до того был возбужден предстоящей охотой и захвачен просыпающейся окружающей природой, что усталости совершенно не чувствовал, хотя мы и прошагали уже верст семь.
Наконец начинается камыш, сквозь который поблескивает гладь большого озера. Мы углубляемся по шатким мосткам на несколько метров вглубь камыша и осторожно садимся в утлую ветку. Переплываем к камышовому островку, где отец заранее обустроил скрадок. Скрадок был просторным, установленным на настил. Перед скрадком открывалась широкая водная прогалина, по кромке которой вдоль камыша росли кувшинки и рогоз. Отец бережно прислонив ружье на жердину скрадка, вынимает из сидорки чучела уток и вновь садится в лодку. Отплыв на расстояние выстрела, расставляет чучела на воду и возвращается.
Туман рассеивается, но над гладью воды все еще стелется легкий парок. Совсем рассвело, однако солнце еще не взошло, но его лучи уже окрасили позолотой плывущие над горизонтом кучки облаков и вот-вот брызнут на леса, поля. Тихо, ни одного порыва ветерка. Похолодало. Время от времени в многоголосие гомона чаек вплетается кряканье уток в камышах, я, услышав их, вздрагиваю и с замирающим сердцем начинаю вертеть головой в надежде увидеть уток:
— Папа, утки, утки. Не видишь, что ли?
Но отец молчит, он косится на меня, подмигивает. Это меня успокаивает, и я продолжаю вертеть головой по сторонам. Дунул слабый ветерок, сморщил зеркальную гладь, еле слышно зашуршал, переговариваясь между собой камыш. Где-то совсем близко, с соседнего плеса громко хлопая крыльями и издавая призывное «кря, кря» поднялась утка. Пролетела за нами, шурша крыльями. Где-то далеко протрубили журавли. И тишина. И тут над головой что-то с присвистом зашумело, и я увидел, как низко над камышом, описав широкий полукруг, пронеслись и плюхнулись на воду прямо перед скрадком три крупные утки. Я непроизвольно пригнул голову и зажмурился, мелькнула мысль, что утки могут увидеть меня и улетят. Отец тихонько шепчет мне:
- Сынок, возьми ружье, - и протягивает мне свой старый «Зауер» двадцатого калибра.
- Не спеша выцеливай. Спарь и стреляй.
Я кладу ствол на поперечную жердину скрадка, тщательно целюсь и плавно, как учил меня отец, нажимаю на курок.
Грохот больно бьет по ушам, и я вновь на мгновение зажмуриваюсь. Когда открываю глаза, сквозь дымку от пороха вижу, как утки, вспенивая воду, бьются на месте.
Звенит в ушах, побаливает плечо, однако моему ликованию нет предела, и я вскакиваю на ноги.
— Ураа, я попал!
— Молодец! — хвалит отец. — Давай посидим еще немножко. Может, подлетят еще.
Но больше к нашему скрадку утки не подлетают.
Мы и не заметили, как взошло солнце и как заискрились в его лучах росинки на листьях камыша. Заиграли блики на воде, и дыхание ветерка усилилось. На камышинку рядом села птичка, закачалась вместе с ней, как на качелях. Наклонив голову, пичужка с любопытством уставилась на нас своими бусинками глаз и, видимо, разобравшись, что к чему, сердито чирикнув, упорхнула.
Я сажусь в лодку, короткими, резкими рывками подгребаю к качающимся на воде верх брюшками уткам, подбираю их.
Не спеша возвращаемся в деревню. За спиной у меня, как у заправского охотника, висит на ремешке большая и тяжелая кряква.
— Пусть посмотрят мои друзья, какого красавца я добыл, — с гордостью думаю я, с гордостью вышагивая по улице.
