Спички с еропланом. (Дед, окончание)
Васькин отец стоял у стола с кружкой в руках.
- Вась, ну теперь ты расскажи про шкурки от сала, как ты с ними сражаться научился.
Васька, чуть улыбнулся и повернулся к окну.
Отец, сполоснув кипятком кружку, налил чая, сел за стол на против. Васька с едва скрываемой улыбкой всё также смотрел в окно.
Отец начал:
- Приехали мы сюда в середине сентября на мотоцикле с Василием. Я картошки с тушёнкой сварил, сала нарезал, сели кушать. Смотрю, Василий мой, сидит, ложкой в чашке ковыряет, лук в сторону отодвигает, одну тушёнку с картошкой ест. Сало жуёт, а шкурки на стол складывает. Ну, думаю, ладно. Протащу охотника по гольцам - поглядим, как «жеребчик на овёс» посмотрит. Утром встали, вообще не чего есть не стал. Пошвыркал чаю с печенькой и пошли. До обеда Василий ещё поспевал, а после, уже еле ноги волок. Пришли в избу по сумеркам, вроде планировал до обеда, а припозднились. Разогрели похлёбку, сели за стол, - ложка у напарника замелькала, того и гляди загорится. Сала нарезал, - тоже в топку полетело без всякого разбора и ковыряния вместе со шкурками. Луковицу сырую на четыре части развалил, перо в соль макнул, протянул Василию, только захрустело...
Когда отец закончил рассказ, щёки Василия порозовели.
- Голод не тётка, он - злой дядька.. - Сделал заключение Дед.
Та, осеняя поездка была первой настоящей охотой в Васькиной жизни. Когда они с отцом поехали на мотоцикле за далёкие «Синие горы». - Увидел осеннюю тайгу на расстояние вытянутой руки, потрогал её. Добыл первый в своей жизни трофей, увидел диких северных оленей и переночевал в избушке. Запах той, первой в Васькиной жизни избушки, так и остался в памяти. Будучи уже взрослым мужиком, срубившим не одну избу своими руками, не где больше не встретился и не появился тот самый запах. С той трёхдневной поездки всё и началось…
Василий сидел за столом и перебирал в целофановом мешочке конфеты из новогоднего подарка. Рассматривая разноцветные рисунки фантиков.
- Обложка, Василий, не всегда соответствует содержанию. - Сказал Дед.
- Любишь конфеты -то?
- Угу. - Промычал Василий.
- Одна блестит, переливается красками разноцветными, развернёшь, а там вафля какаом обмазана. Другая - блеклая с цветочками красными, что с ягодками, а там целый леденец. Барбарисссска., - На распев произнёс Дед.
- Так ведь и вафля с какао кому-то вкуснее барбариски. - Сделал заключение Василий.
- И в этом ты, Василий, совершенно прав. Каждому своё. Но зерно моё не об этом. Я о том, что, то, что с верху, не всегда соответствует тому, что внутри.
Василий замолчал.
Дед машинально достал из пачки папироску, взял её обеими руками и стал катать пальцами, легко, без нажима. Дед, казалось - исполнял, какой-то свой, устоявшийся за прожитую жизнь ритуал. Василий, сидя на лавке, смотрел на этого солёного, тёртого жизнью старика, смотрел и ждал. Ждал с замиранием сердца. Ждал очередного жизненного повествования. Ждал переплетения человеческих судеб, уроков, трагедий…
- Возница в райцентре был, маленький, щупленький такой дедок. Когда появился и не вспомнить. Будто всегда он был. На вид вроде русский, а глаз с прищуром ближе к бурятскому. Едет на телеге, съёжится, что сучок сухой на дереве. Так его сучком и звали, имени не икто и не помнил, а, может, и не знал. Рубашка на нём была всегда одна и та же, защитного цвета по началу, а после, от солнца выгоревшая, по швам солью от пота тронутая, - почти белая. Кепочка, восьми клинка. Едет на телеге, а мы пацанами сзади по запрыгиваем, он молчком сидит. Увидит кого из начальства, - рукой махнёт, мы попрыгаем. Другие возницы, не постесняются и кнутом протянуть, а он всё молча. Ездил - пищевые отходы собирал, да на свинарник возил. У садов, школы, вообще, где людей кормили, везде ящики стояли, в них - бочки деревянные. В бочки, что не съели или испортилось, сваливали, он эти бочки и вывозил.,
- Предупредив Васькин вопрос, уточнил Дед.
Не заметный дедок был. Припоминаю - после войны появился он, конюхом в продснаб устроился, на конюшне прямо и жил поначалу. Потом избушонку старую возле нас купил, отладил. Во всём не прихотливымй, да незаметным был. На праздники в клуб, в белой рубахе, ходил и белой кепочке. Придёт, сядет в сторонке, сидит, слушает. Что собрание, что кино, - он всё в одном. В друзьях не с кем не ходил, но и в помощи ни когда не отказывал. Как праздник какой, батя меня за ним посылал, всегда к столу приглашал, хоть особой дружбы и не водилось между ними. Сухой был он, не многословный. Одно слово: сучок. В пятьдесят пятом году я училище закончил, домой приехал, как раз на майские праздники. Иду со станции к дому, в чёрном пиджаке, на лацкане значок ДОСААФФовский золотом горит, поплавок с училища, - целый иконостас несу, как же, на механизатора широкого профиля, выучился. К дому подхожу, смотрю - по улице черная машина едет. У меня аж сердце замерло. К дому Сучка подъехала, остановилась, дверь открывается, из неё мужики в штатском, двое, а выправка военная, по всему видать - кадровые. За мужиками Сучок вылазит, за ним ещё мужик, гражданский. Все вместе в дом к нему идут. Я как стоял, так и присох к месту. Всё, думаю, пропал Сучок. Как потом оказалось, они его с телеги с бочками, наполненными отходами, сняли, прямо по среди посёлка. Ближе подошёл, смотрю, а машина ЗИС-110. Я её в училище только на картинке и видел, - представительская, правительственная. Пацаны машину окружили, заглядывают, взрослые из-за заборов поглядывают таятся... Через час мужики вышли, сели в машину и уехали. Я - к Сучку. Захожу, он сидит за столом, бумаги какие-то читает, чуть, видно, как губами шевелит, слова проговаривает. Чемоданчик по типу саквояжа, на столе стоит. Прочитал, открыл саквояж, бумаги убрал. Я только и успел увидеть коробочки красные. С расспросами к Сучку, что, да как, да кто это был, чего хотели,... А он посмотрел на меня, улыбнулся. В первые тогда увидел, как он улыбается.:
- Всё нормально, Алёша, всё нормально.
- Разговоров тогда было в деревне, до самого девятого мая. А в праздник всё и разрешилось.
Дед, сделал паузу в своём рассказе.; Сидел на чурке, молча смотря на огонь в открытой печной дверке. Молчали все.
- Девятого мая, митинг был на площади возле сельсовета, после коллективы разные выступали, пионеры, дошколята, песни пели, танцевали. Весь район собирался, женщины при параде, при туфлях. - Дед сделал небольшую паузу. - Сейчас, смешно сказать, - «при туфлях», а тогда женские туфли украшением были. Пионеры при галстуках. Фронтовики при орденах. Старикам стулья в семь рядов перед самой сценой установили, народ по краям эстраду окружил. На трибуне председатель митинг открывает, речь говорит, громко, складно. Сам мужик войной тёртый, опытный. Правая рука у него клешнёй была, как у рака. Командиром пулемётного расчёта на войне был. Хороший мужик был, толковый и пошутить любил.
Дед сделал паузу опять помолчал, всегда серьёзное и усталое лицо тронула чуть заметная улыбка. Этого Ваське хватило, чтобы уловить новую и наверняка смешную историю. Теперь главное было улучить момент и расспросить о ней, деда, чтобы всё было обстоятельно, с деталями, не в попыхах.
- Говорил, говорил, председатель, в раз и замолк, смотрит куда-то по верх голов. Я с краю у трибуны стоял. Чуть на носочки привстал, вижу толпа перед кем-то расходится, а кто идёт и не видать. Идёт, что горячий нож сквозь масло, впереди народ расходится, позади смыкается. Дошёл до стульев, народ разошёлся, Сучок наш выходит.! Да только уже не сучок это, а ветеран великой войны. Всё в той же кепочки, рубашке, но в пиджаке, а на пиджаке том полный кавалер ордена Славы огнём горит, все три степени! Как одна! Медаль «За отвагу», орден Красной звезды. Расправил плечи наш Сучок, мужичок с ноготок, а сразу видать, как человек изменился, - будто крылья у него за спиной появились. Председатель первым опомнился. На сцену пригласил. Так и сказал: «Пропустите героя на сцену». На удивление Георгий Константинович пошёл, спокойно так, поднялся. Поздравил всех с праздником и обратно спустился, стал возле меня, поздоровался. Тогда только и узнал, как его имя отчество.
После торжественной части председатель к Георгию, в сторонку отвёл. Долго разговаривал. Да по всему видать, не чего он ему не рассказал. Доработал Георгий до конца мая, рассчитался и уехал. Матери моей ключ оставил от избушки своей. Оставил, со словами: «Первый, кто попросится, пусти», - сколь лет помои провозил, а сердцем не очерствел. Куда уехал - не сказал. Через пять лет письмо пришло от него, с чёрного моря. Фотокарточку прислал, стоит в море с девушкой, пацан лет трёх с ними. Сам Жуков молод, свеж, загорелый. Расцвёл наш Сучок. В гости звал.
Дед замолчал.
Васька молча смотрел на него, а в глазах стоял Сучок в парадном пиджаке, увешанном наградами.
- Ну, что, Василий, есть вопросы и уточнения?
- Конечно!
- Ну, давай, жучь! Дед улыбнулся, подкуривая папиросу.
- А, что за награды у Георгия были? Георгия Константиновича... О! так он, как Жуков?
- Да, Вася, как Жуков, полный тёзка маршала был Сучок. После, как уехал, его не иначе, как Жуковым, и не вспоминали. Награды у него, Василий, были самые, что неи на есть солдатские, боевые. Орденом Славы награждались младшие командиры. За храбрость, бесстрашие и личное мужество. Полный кавалер, у кого все три ордена были, приравнивался к Герою Советского Союза. Медаль «зЗа отвагу,» - так это первая и самая почитаемая солдатская награда. «Красная звезда,» - тоже не изюм. Героем был Георгий Константинович, самым, что ни на есть героем. Дети войны, Василий, та ребятня, что через жернова те прошли, все награды на перечёт знали, какую и за что давали, каким чинам присуждали. Интересы были такие, телевизоров не было, радио не всегда работало. Книжки в основном читали. До дыр зачитывали, в прямом смысле этого слова.
Вот, Вася, я про чё, - с людьми тоже, как с конфетками бывает, барбариска, - фантик серенький, невзрачный, а развернёшь, да с чаем, — нуууу, чиииистый мёд.,
- На распев произнёс Дед, сжал губы и пару раз ими причмокнул. Выражая полное удовлетворение.
- Мне не понятно, - военные те на машине награды привезли что ли?
- Военные те, Василий, Жукову, не награды привезли, а свободу. Жуков, не распространялся про своё прошлое, а по всему видать, храбрый был солдат, геройский. Сам он держал язык за зубами, а больше и узнать не от куда было. Время такое было. Люди трижды думали, прежде чем рот открыть. Сейчас в телевизоре юмористы, да пародисты. Мелют, что не поподя, власть полощут. В то время за неверно сказанное слово, можно было родных до конца дней не увидеть. Читал я как-то книгу «Солдат Берии», автор во время службы в армии был охранником в Колымских лагерях. Женский лагерь охранял. Писал про девушку, что школьницей на первомай несла портрет Сталина, да уронила в грязь. Получила реальный срок в десять лет. Вот такое время было, Василий, не до шуток было.,
- Сделав паузу, добавил,: - Не до прибауток.
Вот и с Жуковым какая-то история была тёмная. По всему видать - лишён он был всех наград, разжалован, в правах поражён, а после реабилитирован, восстановлен. Уезжал, когда, зашёл к нам попрощаться. Обнялись. «Давай, - говорю, - дед, не забывай нас, пиши,». А он мне: «Не дед я, Василий. На следующий год сорок исполнится, на десять лет моложе твоего отца». Родители аж рты открыли. Потрепала парня жизнь, да крепко потрепала, раз в сорок он выглядел на двадцать лет старше. Потрепала, но не сломала, со стержнем мужик был, с солью. С одним только тем чемоданчиком и уехал. Всё как есть в избе осталось, будто во двор вышел. Были мысли разузнать что, да, как, и возможность была такая. Любопытно же. Но, подумав, решил,: раз сам не рассказал, значит есть на то причины. Не стоит в чистой избе в грязных сапожищах топтать. - Дед, помолчав, добавил,: - Слухов -то по его отъезду ходило много,: народ ведь, что не знает, сам придумает...
- А как вы определили, что военные в той машине приехали и гражданский? - Не унимался Васька.
- Видишь ли, Василий. Когда косточка военная, от школы или, точнее, от люлюки. Их за версту видать, выправка, движения, всё уверенно, чётко. Да и не объяснить это одним словом. Гражданского средь них сразу заметно, - куль кулём.
Позже, Василий, во времена студенческой юности сам в этом убедился, глядя на преподавателей военной кафедры. Боевые офицеры, что двадцать третьего февраля ходили по университету в парадной форме, при наградах. На них форма сидела, как влитая. Глаз радовала, приятно было посмотреть на таких воинов, собранные, дельные, выбритые, причёсанные, команды чёткие, уверенные. Так же, запомнился и прапорщик по фамилии Лаврус, появляющийся на службе в мятом и засаленном камуфляже, напоминающим мешок. С взъерошенными волосами... Что не мешало ему заниматься со студентами строевой подготовкой и орать на заднем дворе университета во всю глотку на своих подопечных, так, что слышал весь университет. Книгу, «Солдат Берии» Василий прочитал. Через много лет попала она ему в руки, совершенно случайно и была проглочена пытливым молодым умом в один глоток.
- Так к чему я всё веду, Василий, - продолжил Дед. -
Не стоит судить человека только по внешнему виду, не зная, какой он трудный путь прошёл в своей жизни. Жизнь - она такая, одним днём не заканчивается. Может и Герой Советского Союза помои развозить, коли нужда прижмёт. Человеком главное оставаться, Василий, везде и всегда.
Дед посмотрел на папиросу в руках и бросил её к печке. Встал, подошёл к окну, взял с подоконника пачку беломора с лежавшим на ней коробком спичек. Сел на дежурную чурку, что всегда стояла возле печки, открыл печную дверку. Изба моментально наполнилась едва уловимым запахом дыма. Дунул в папиросу и смял бумажный мундштук в гармошку. Держа папиросу во рту, резким движением от себя, чиркнул спичкой по черкашу коробка. Сера на конце деревянного древка зашипела, едва блеснула огоньком и погасла. Дед бросил сгоревшую спичку в открытую дверцу печи. Попытался зажечь вторую, затем третью и ещё несколько спичек. Головки на спичках, едва воспламенившись, тут же тухли.
- Может, не от себя нужно чиркать, а к себе., - Со знанием дела уточнил Василий.
Дед многозначительно посмотрел на паренька, развернул спичечный коробок черкашом вверх, взял очередную спичку и чиркнул ей по коробку в направление к себе. Вспыхнувшая головка, оторвавшись от спички, упала Деду на ладонь. Дед, без лишней суеты, пальцем правой руки прижал шипящий кусочек и также невозмутимо стряхнул уголёк с ладони. Запахло палёной кожей.
- Ожог? - Спросил Василий.
- Возможно. - Всё так же невозмутимо ответил Дед.
- Что, не чувствуете?
- Нет, Василий.
- А, что так? Руки онемевшие?
- Скорее, отмороженные.
Дед начал, не дожидаясь расспросов.
- Чуть по старше тебя был, толь ко на работу в автобазу устроился. Смотрю, - дед один, ну как дед.... Мужик, лет пятидесяти. Тогда мне, пацану, все, кому за сорок, дедами казались. Как машину ремонтировать, - так печку небольшую, из жести склёпанную, возле бокса жжёт, а на ней два кирпича лежит. Дрова прогорят до углей, он - кирпичи в старую фуфайку и к машине. Ключи на них разложит, ремонтируется, кружку с водой поставит, - воду горячую пил постоянно. Интересная кружка была, сама металлическая, в бересту опоясанная. Только от мазута вся чёрная, а не белая. На обед идёт, — снова: кирпичи на улицу и полешко чуть больше ладошки в печь. Боксы холодные были, на полу снег не таял. Мороза раньше крепко жали. Я ремонтируюсь, - ключи в снегу, всё холодное, к рукам примерзает, а у него всё тёплое. Прокладку или сальник меняет, прогреет его, холодный да дубовый не рвёт. Тёртый мужик был, фронтовик. Говорил тогда: «Береги, сынок, здоровье с молоду, - не с вершком его тебе отмерено». Ведь когда здоровья полная грудь, разве думаешь об этом, потом — глядь, жизнь -то и пролетала, а в месте с ней и здоровье куда-то подевалось. Ведь в молодости горе не задерживается, а в старости, - всё рядом присесть пытается...
- Что, после ключей руки не чувствуют?
- Да разве дело в ключах одних,: сети по осени выбираешь - руки стынут, а с заездка приезжаешь, с ледяной воды-то, вообще пальцы словно не твои, долго ноют потом. Так, по мелочам, оно и расходится... Помни, Васята, что не в силах человека отмерить себе здоровья, сколь Бог дал, всё и его. Не больше и не меньше, а вот как им распорядится, - всё в руках твоих. Помни об этом и живи с головой. С самого детства.
Дед, сидя на чурке, смотрел на огонь в печи.
Потом, повернув в руках коробок, этикеткой к Василию, сказал:
- Вот, Василий, не когда не бери в тайгу спички с еропланом. На синем фоне этикетки был едва виден двух крыльный самолёт. Не спички, а беда. Одно слово! Другим не назвать, а ведь во время войны, спички, были стратегическим продуктом, за качеством следили. Ещё каких-то пять лет назад коробки были полностью деревянные, а сейчас — картон. Ччуть воду увидел, - всё, разбух, остался без спичек, а ведь в другой раз и жизнь может от них зависеть.
Дед, посмотрел на коробок и кинул его в открытую печку. Коробок упал на горящие поленья тут же загорелся и через секунду вспыхнул. Дед взял щепку, валявшуюся возле чурки, сунул её в печь, вытащил и подкурил папиросу. Выпуская дым, погасил пламя, положил щепку на пачку папирос, лежавшую на подоконнике пачку папирос на подоконнике.
- С ней надёжнее будет, - так, Василий? Сказал Дед, обращаясь к пацану.
Васька улыбнулся.
Дед курил, глядя на горевший в печи коробок, как вдруг сказал: «Вот, так и страна у нас Василий, была крепкая, стратегическая, а теперь как этот коробок... Картонная и неи на что не годная. Чуть припекло, - заполыхала сразу. Я, уже не доживу, а вот ты -то увидеть должен. Твоё!... - Сказал Дед, направил указательный палец на Василия., Твоё поколение менять что-то должно начать. Как сегодняшние кормчие передохнут, так, может, и в другую сторону рулить начнёте…»
Да-а, а коробочек-то в чемоданчике, что у Жукова я увидел, было куда больше шести, а то и десяток.!.. Вот так-то, Василий.
...Заканчивался 1995 год, началась первая Чиченская война, страна погружалась в «лихие» года. Человеку, прожившему свою трудовую жизнь в полной уверенностью в завтрашнем дне, пережившему войну, голод, - было суждено прожить ещё восемь лет…
"Солдат Берии". Воспоминания лагерного охранника | Дмитриев Петр Федорович. Не один Солженицын горе мытарил.
