Счастье в метельных дубах (рассказ)

Памяти Юрия Казакова

Рассказ

В том, все еще грозном, 1948 году брату Борису, наконец, исполнилось шестнадцать, и ему купили настоящее охотничье ружье. Мне к тому времени было одиннадцать. Война закончилась, но есть почему-то хотелось все больше, и казалось, так будет всегда, всю жизнь.

В военные годы мы уже вдоволь настрелялись из поджигов (кто-то получил раннее увечье), находились строем на уроках военного дела в школе, до одури наигрались в партизан возле сараев дома.

Пора было и нам переходить к мирной жизни: помогать старшим в вязании сетей, жаков, плетению корзин, добыванию дичи…

Дичи на озере и вокруг за время войны не только не убавилось, а даже прибыло. Но стрелять было нечем: порох продавали только в городе, и только по охотничьим билетам.

Ружье привезли зимой, почти ночью, на санях из Юрьевца. Отец в огромном тулупе и запотевших очках, держа ружье обеими руками перед собой как лом, молча пронес его в избу и положил на кровать. Борис шел следом, неся на плече полосатую домотканную котомку. В ней вместе с пряниками оказалось десять новеньких латунных гильз, пачка дымного пороху с нарисованным токующим глухарем и тяжелая коробочка красных пистонов. – «1000 штук», – было написано на коробке. Число меня поразило… И все это диковинно, чудно пахло и сверкало.

Мы всей семьей разглядывали ружье, ждали от него новых перемен в жизни, и какого-то дополнительного счастья. Особенно радовались мы с Борисом: ружье было наше, потому как отец по причине крайней близорукости охотиться не собирался. Ему по горло хватало одного рыбацкого промысла.

Радовало и то, что охота не облагалась налогом, была вольной свободной добычей. В отличие от рыбацкого промысла (а колхоз у нас назывался «Красный рыбак») в охоте не было планов, соцобязательств, она не запрещалась сельсоветом, не осуждалась родителями.

Один только наказ был дан нам от отца и матери: «Не застрелите друг друга». Только это мы и помнили. Весну и лето мы учились стрелять. Из-за грив, волнуясь и затаив дыхание почти до обморока, подползали к чиркам. (Другие утки от нас улетали издали, и мы не могли понять, почему). Два чирка и были нашей первой добычей…А вскоре мы уже потеряли к ним интерес.

Главной нашей мечтой теперь были осенние тетерева. Мы не раз наблюдали издали, как дед Федор, единственный промысловый охотник на все деревню, ловко снимал их с высокой сосны в Клоковском поле. Из дальнего перелеска нам было хорошо видно, как тетерева будто по струне летели из-за реки на эту сосну, присаживались, затихали, потом раздавался выстрел, и тетерев рушился с вершины вниз. Это казалось нам легко и просто, что мы только об этом и мечтали. Особенно нам нравилось как «сидели» у Федора на соседних с сосной березах черные чучела: они были толстые, будто разжиревшие и «восседали» как-то прочно, независимо. И, казалось, к ним невозможно было не подсесть.

Надо сказать, что охотился так Федор и осенью и весной, без разницы. Хотя на поле перед сосной веснами гремел ток. Но Федор стоически своего шалаша не оставлял. И охотился по-прежнему добычливо. Говорили, что он колдун и заговорил эту сосну. Мы побаивались его, завидовали, и мечтали о такой сосне и охоте.

Но прежде всего нам нужны были чучела. Мы обшарили весь дом, слазили на чердак, перевернули все в чулане в поисках черной материи… Наконец, на сеновале, на крюке, где вешали мочало, обнаружили дореволюционный покойной бабушки сак. Одежка эта (не то пиджак, не то полупальто) выгорела, была покрыта сенной трухой. Борис снял ее с крюка, спустился с сеновала на двор, раза три хлестнул ею по овечьему хлеву: овцы шарахнулись в угол, а сак поновел. Но все равно был сероват и кое- где с рыжеватыми подпалинами.

- Выстирать надо, в озере…- сказал я Борису.

- Подожди,- загадочно отозвался он, сходил в избу и принес ножницы. Мы подрезали подкладку- сукно с изнанки было черно как сажа.

- Вот! Перелицуем…

- А отдадут?- засомневался я.

- Бабушка бы отдала…- сокрушенно вздохнул Борис.

Бабушку похоронили в самый разгар войны, и мы оба пожалели ее еще раз.

Однако сак нам отдали без больших разговоров. Помучавшись дня три с выкройками, чучела мы, наконец, сшили и набили их омяльем.

К осенним перелетам мы успевали. Еще не замерзло озеро, и мы выплывали в лодке «прижимать» последних уток. Борис затаивался на берегу, а я «придурал» посреди озера в лодке: потихоньку греб то вперед, потом назад, будто полоумный, и утки-чернушки вынуждены были на всякий случай жаться к берегу. Тут и пыхало из кустов облаком голубого дыма, а через секунду долетал до меня долгожданный выстрел. Я подбирал, что было поражено, а если был подранок, то опять «жал» к берегу...

Федор уже охотился на своих тетеревов, а нам было рано. Так говорил Борис. Дело в том, что шалаш у нас был построен недалеко от озера у старых дубов. Место это Борис подглядел сам, когда охотился на уток. Три одиноких старых дуба видны были с любой точки озера. И Борис решил, что тут и есть тетеревиный перелет - воздушная дорога из заречных зарослей в наши поля. Он даже видел, как два тетерева пролетали над этими дубами. Поэтому сразу же и заложил тут остов будущего шалаша. Дополнительно срубил три осинки на сошки - подчучельники. Об этом он мне рассказал сразу же, как я пришел из школы. Сам он в школу уже не ходил, заверив, что доучится потом, а пока будет работать, помогать отцу.

Наохотившись на воде, приставали к берегу и шли к своим дубам достраивать шалаш. Мы крыли его сосновыми лапами, притаскивая их издалека.

Наконец, все было готово, но Борис медлил. Только тут он понял, что совершил просчет: березы и осины уже облетели, дубы же стояли в лохмотьях пожухлых листьев. А мы уже знали, что на необлетевшее дерево тетерев садится неохотно: то ли шум листвы его пугает, то ли почки для кормежки еще не вызрели. Тут мы снова вспомнили Федора и его сосну в окружении берез.

Надо было ждать. И мы ждали.

Я ходил в школу и попутно присматривался ко всем дубам. А Борис по- прежнему доохачивался на холодеющем озере на уток.

- Когда пойдем? - приставал я к нему.

- Вот мороз ударит - и все разом облетит. – Подождем, маленько,- успокаивал он меня и себя.

И я ждал. Уже облетели все березы, затвердели дороги. Наконец, замерзло озеро.

- Когда пойдем? – опять спрашивал я его.

- В воскресенье…Пусть лед поокрепнет.

А по льду уже катались на коньках, бегали, играли…Правда, еще рискованно.

- В воскресенье тебе не идти в школу, - продолжал Борис. – Посидим в шалаше подольше.

Оставались две ночи и день. Мороз забирал все круче, и это радовало меня, я выходил на озеро, топал на льду. «Пусть поокрепнет»,- повторял Борисовы слова и шел домой. Меня окликали, оставляли играть. Но я отмалчивался: намеченную охоту мы держали втайне.

Звонок будильника поднял нас в три часа ночи. Борис ощупью слез с печи, засветил керосиновую лампу, и при ее неполном свете мы стали одеваться. Наши штаны, ватные фуфайки, были здесь же, на печи (мы на них спали). Они были до того горячие, что обжигались. Однако, мы, сопя, надевали их и тут подпоясывались ремнями, чтобы сохранить тепло на все утро. Подшитые валенки, шапки, варежки – все это было тоже приготовлено с вечера, то есть, брошено в угол печи к борову.

На улице было темно и тихо. Я взял связанные веревочками чучела, перекинул их через плечо наперевес. Борис понес ружье. Мы осторожно спустились с пригорка на лед и двинули на изголовь острова: оттуда ближе всего было до наших дубов. Лед был потный, валенки наши почти не скользили, и настроение наше портилось. Мы понимали, что морозу на заре не быть, а значит, считай, пропала наша охота. Потому что без мороза они не летят…

Борис загадочно молчал, а я травил и себя, и его:

- Сейчас еще дождь пойдет… Пропало утро. Федор уже неделю охотится. А мы… прождали свои дубы.

- Смотри, в лунку не залети, - мрачно оборвал Борис. – А то домой пойдешь.

- А глубоко тут?

- Хватит тебе, метра три будет.

- И чучела вымочу…

Борис знал, что на изголови ставят жаки и под них прорубают треугольные проруби. Он шел сзади, и я понял, что бережет ружье. «Да и меня вытаскивать будет некому».

Мы с большой осторожностью миновали изголовь, и вскоре благополучно достигли нужного берега в зарослях ольхи. Здесь, у берега, лед переходил в кочкарник, старую осоку с ключами, и промерзало тут плохо. Поэтому в темноте надо было не провалиться, не замочить валенки, иначе в шалаше без движения замерзнешь.

Выломав сушину в зарослях ольхи, Борис пошел первым, а я за ним. Мы выбрались на твердый берег и стали подниматься на взгорок. Там, отдельно от ольховой путаницы высились наши дубы. Они царствовали тут над озером и над всей округой. Даже в сумерках на бледнеющем небе угадывалось, что средний был чист, а боковые еще тряпочно лохматились кое-где клочьями черной листвы.

Справа от дубов разбегался младенческий соснячок - мутовочник, постепенно переходящий в смешанный подлесок. А слева, через поляну, мрачно чернел сосновый бор. Место мне было знакомо по грибным и ягодным сборам, но пригодность его к охоте была для меня открытием и одновременно тайной.

Светало слабо, развиднело всего чуток: ночь как будто и не пошевелилась. Это - то и радовало нас: до свету надо было поднять на вершины чучела. Дело для обоих новое и торжественное – как подъем флага перед началом охоты.

Но сначала нам надо было «пообвалять» шалаш, как сказал Борис. Срубленные им заранее лапы лежали в молодом сосняке справа. Я таскал, а Борис кидал их на верх шалаша, значит, «обваливал».

- Смотри на вершину не наступи -, хрупнет -, указал Борис на тонкую жердь – сошку, через которую я таскал лапник.

Одна сошка была составной, связанной из двух тонких жердей. Насадив на вершинку лучшее чучело и привязав его под брюхом к сошке, мы начали поднимать эту двойную жердину. Она была тяжелее, чучело на ней зыбало, и нас водило из стороны в сторону будто пьяных…

Наконец, чучело было в вершине дуба. По приказу я отбежал насторону поглядеть, прямо ли сидит.

- Откуда ветер? – спросил Борис.

- Не пойму, откуда, - запыхавшись ответил я. – Вчера дуло с востока, из-за реки, как из школы шли.

Покрутив сошку, Борис повернул чучело «рылом» к реке. Оно стало живее, и это нам обоим понравилось.

Два других чучела выставить было легче. Одно мы прислонили сбоку этого же дуба, а третье воздвигли над березой; она была ниже дубов и уже хорошо облетела. Средний, чистый, дуб мы оставили для «гостей».

Утро не торопило нас, светало как-то нехотя. Поэтому мы отошли в сторону, оглядели чучела: сидели они ловко, один только «клюнул», прислоненный к дубу. Борис покрутил его на сошке, подвигал ее по- разному: теперь он сидел почти вертикально, клювом вверх.

- Ладно, - махнул рукой Борис, - они всяко сидят. Пора залезать…

Оглядевшись на все стороны, мы нырнули в сумрак шалаша. Пахло тут свежей сосной и елкой. Весь «пол» шалаша был устлан хвойной мелочью будто сеном. Подстилка эта слегка пружинила, создавала какой-то уют, и я понял, что Борис тайно бывал в шалаше у Федора и перенял у него эту хитрость… и в душе я поблагодарил их обоих.

Мы затихли и стали ждать. Мы блаженствовали, лежа на лапнике, потому что устали и вспотели, пока возились с чучелами. Теперь все было позади, теперь надо было только слушать и ждать. И мы ждали в полной тишине, уткнувшись в воротники ватных одежонок. Накоротке мы даже вздремнули, добирая ночной сон.

Я проснулся от легкого холода. И за это время, там «на улице» что-то сдвинулось: там была уже не ночь, а начало утра. Посветлели окошечки в стенах шалаша, и даже «на полу» шалаша стало светлее.

Сквозь бойницы и в шалашную редь я огляделся: за нашими дубами простиралась равнина – запущенная пашня, некось, - а на ней стояла одинокая лохматая сосна. Слева от поляны чернел сосновый бор. Справа от шалаша приземистый соснячок переходил в молодой березовый подрост, перемежаясь с осинником, уходил к реке.

Мы еще посидели.

Однако, никакого рассвета не наступало, и я понял, что даже восхода солнца мы не увидим. А на восходе-то они как раз и летят!

И я как-то затосковал, свернулся опять калачиком и привалился к стенке шалаша. А Борис стоял на коленях и неотрывно наблюдал за вершинами дубов. И я понял, что он любуется чучелами.

Где-то на поляне, всего скорее на косматой сосне, протяжно проорала ворона. «Пропало утро, пропало – думал я неотрывно с обидой в душе, - кроме этой вороны ни одной птицы на всю округу…»

Я уже опять задремывал, когда почудился мне какой-то отдаленный вкрадчиво- мелкий шорох справа в березняке. Он то замирал, то оживал снова, будто проснулся там гигантский муравейник. Я затаил дыхание, как зверь напрягся всем своим существом: шевелилось все ближе, уже подкрадывалось к шалашу…

Это был дождь. Мелкий, перемежистый сеянец.

- Гнилое утро, - сдался, наконец и Борис. - надо идти домой. Он достал кисет с махоркой, откашлялся без опаски и стал, как отец, закуривать, шебурша газетой.

- Ты что, посидим…- напугался я с обидой, боясь, что он и вправду сейчас пойдет снимать чучела. – Время-то сколь?

Он достал из-за пазухи, где был потайной карман, старинные отцовы часы на медной витой цепочке и с римскими цифрами на циферблате. Щелкнул крышкой:

- Двадцать минут, как взошло солнце. Вишь, дождь – охлабучило со всех сторон.

- Вымочит, давай здесь подождем, - пошел я на хитрость.

Мы решили сидеть еще полчаса (точно по часам, как уговорились). Ворона с сосны молча улетела в лес, над сосной, сливаясь и разрываясь текли тучи. Я глядел в хвойное окошечко и думал: «Почему дождь пришел справа, если тучи вылезли из бора слева и ползли низко над поляной за реку?»

Наш ближний предлесок справа тревожно пошумливал. Иногда он как бы вздрагивал, шум усиливался, а потом стихал вовсе.

Борис вздохнул. С шалаша уже капало за ворот, мы ежились, возились. Борис постоянно стирал капли со ствола (на всякий случай, чтобы не заслоняло мушку). И я понял, что в душе он еще на что-то надеется. Я мерз и мысленно молился Богу. Я тоже надеялся, но мне уже все больше хотелось наружу, шалаш стал казаться добровольным мокрым заточением…

Мы сидели последние минуты, и в это время справа услышали какой-то гул в мелколесье.

Он приближался. Мы замерли. Гул этот налетел на нас тугим ветром, могучие дубы разом погнулись вершинами в одну сторону, полетели листья, одно чучело избочилось. Другое напротив – выправилось и стало похоже на настоящего тетерева.

Вместе с ветром над шалашом прошел сплошной крупный дождь и побежал по поляне к сосне. И сосны не стало видно в серо- темной пряже дождя. Оторвавшись от окошечек в шалаше, мы переглянулись и ждали новых чудес.

Мы стояли в шалаше во весь рост и уже не боялись, что кто-то нас заметит. Низкое и мрачно-плотное как телогрейка небо над поляной лопнуло, и оттуда рванулось солнце - золотая полоса живого света. Она прошла через всю поляну, осветила и позолотила сосну и убежала за дождем в бор.

Какое-то время было тихо, а потом начало темнеть. В лесу справа опять послышался гул и, когда он дошел до нас, в дубах разом зашумело: с новой силой начался дождь, сплошной, упрямый.

Теперь уже мы окончательно поняли, что зарядил он на весь день, и ждать нам больше нечего.

Мы понуро молчали и как пленники избывали время в своем шалаше. Опустившись на прежние места, обоим не хотелось вылезать наружу под дождь, снимать чучела и мокрыми плестись домой. Мы уже как бы прижились в своем шалаше. Хоть немного, но он все-таки защищал нас и от дождя и от ветра.

Борис, устав стоять на коленях, тоже лег, привалился к стенке шалаша, он медленно курил со слабой улыбкой как бы осуждающей все наши надежды и это редкостно- неудачное утро.

Больше мы ничего не ждали, на нас напало безразличие. Наверно, мы оба думали об одном, как мать встретит нас дома, как будет ругать за вымоченную одежду, которую негде развешивать для просушки.

Надо сказать, что пустая охота у матери вызывала тягостное молчание, а то и взрыв негодования: «Сидели бы дома, только обувь зря треплите…» Но принесенной дичине она радовалась искренне, платок у нее сбивался на сторону, рассматривала цветные перья, крылья, дивилась: «И создаст же Бог такую красоту!.. Вот хорошо, что встали, а то проспали бы такое утро…»

Сегодняшнему утру она наверняка уже не радовалась, и ничего не ждала от нас.

Над бором тревожно проорала ворона, а справа могучим порывом рванул ветер. Он прошумел в наших дубах, но мы не шевельнулись: чучела нас больше не интересовали. «Совсем бы их уронило на землю, - подумал я. – Легче собирать…»

Но свалило не чучело, а одну большую лапу с верхушки нашего шалаша, и мы глядели в полуоткрытое небо.

В шалаше стало неуютно, продувисто. Теперь ветер не только не стихал, а усиливался, нес над поляной водяную морось дождя, и в ней изредка мелькали какие-то большие белые капли. Не сразу догадался я, что это снег. Через минуту он летел уже мимо шалаша и дубов хлопьями.

Ветер завыл как в трубе с удвоенной силой, и началась настоящая пурга. Она металась будто в феврале, чучела наши спереди враз побелели и стали похожи на пингвинов, а не на тетеревов. Теперь они могли только отпугнуть даже ворону. И дубы и сошки – все было с ветровой стороны белое, а с другой – темное, мокрое. В шалаше сверху задувало ветром и снегом, и Борис не вытерпел, полез наружу набросить эту упавшую лапу на верх шалаша.

Он отодвинул можжевелину, закрывавшую лаз, полез… и тут же резко с испугом закатился назад в шалаш. А я испугался дважды, потому что в это же самое время с новым, непонятным мне шумом накрыла шалаш какая-то небесная тень. В шалаше как будто потемнело. Мы замерли и услышали в вершинах дубов плеск и хлопки многих крыльев.

Осторожно поводя глазами и чуть-чуть головой, я увидел, что все дубы и даже низкие березы облепила могучая стая тетеревов. Меня будто во сне сковал какой-то мистический страх, а Борис уже медленно, плавно подымал ружье. Делал это он так долго, тягостно, что у меня от волнения разрывалось сердце, и я даже хотел, чтобы они сорвались, лишь бы прервать это ожидание.

Борис целился сидя, и я понял, что он боится встать на колени, чтобы тетерева не увидели нас в полуоткрытый верх шалаша. Неудобно ему было, неловко, целился он со страдальческой гримасой на лице, зажмурив левый глаз. Я не дышал…

Наконец, выстрел резко хлестнул, как-то коротко, слабо, будто пастушья плеть в ненастье, и я был разочарован: я ждал победного, почти пушечного грома. Не шевелясь, я глянул на Бориса, спрашивая глазами: «Убил? Бежать?!».

Но он, светясь радостью, осторожно приложил к губам палец и стал перезаряжать ружье. Я перевел дух.

Так же тихо и плавно он, сидя, приложился; я, чтобы не сглазить, зажмурил глаза и молился Богу. И не зря: после выстрела отчетливо послышалось, как тетерев грузно ботнулся о землю.

Я опять глянул на Бориса, а он уже повелительно прижал палец к губам. Без опаски открыл ружье, привычно, будто старый артиллерист, кинул вонючую гильзу мне под нос и, привстав на колени, уже свободно, выцеливал следующего. «Обнаглел,– подумалось мне. – Почему они не улетают?..»

После выстрела я ничего не видел через пургу и дым, но обострённым слухом уловил шорох в ветвях. Сбитый тетерев долго с перьевым шуршанием падал по сучьям… Но звука падения я не услышал.

Перезаряжание повторилось. Теперь Борис прицелился быстро, ахнул куда-то в метель ещё раз, и стая с плескучим поспешным хлопаньем крыльев шумно снялась в сторону поляны.

Я вскочил и припал к окошечку: о, сколько их было!.. Улетая, они как чёрная туча неслись сквозь белую пургу. Они закрыли собой сосну на поляне. Часть из них села на эту сосну, а потом сорвалась и кинулась вдогонку всей стаи… Скоро они растаяли над сосновым бором: и лес, и их задернула белая пелена вьюги.

Я ждал, что скажет Борис, но спросил первым:

- Сколько штук убил?

- Четверых… одного, вроде, ранил.

- Бежим собирать!

- Подожди, может, вернутся, - и Борис стал оглядывать все деревья вокруг шалаша.

- Всё. Улетели, - подытожил он. Зарядил ружье, и мы кинулись из шалаша.

Три тетерева точно валялись под дубами. Держа их за лапы, мы ходили по снегу вокруг дубов кругами, искали четвертого, всё дальше уходя от стволов.

Мы нашли его уже на поляне. Он чернел как головешка в снегу: видимо, ворошился, и снег не успел его покрыть.

Не веря своему счастью, мы опять кинулись к шалашу, Борис попутно забросил на верх шалаша упавшую лапу, и мы нырнули во внутрь.

Метель вокруг так мела, и всё вокруг было как в сказке. Я грел руки в белых подкрыльях тетеревов; перекладывал этих грузных птиц, раздвигал веером загнутые хвосты, трогал и нюхал алые брови. Ах, как они пахли! Какая дикая дивность была в каждом пёрышке, лапке… Даже не верилось, что всё это родится и водится в наших бедных полях, лесах. Я готов был теперь сидеть хоть весь день. Но Борис закурил ещё раз, подумал, подумал, достал часы и сказал:

- Пошли завтракать, больше не прилетят.

Мы бегом валили чучела, направляли их против ветра, чтобы не так тяжело было сдерживать сошки. Потом вершинки сошек вывесили, положили на кусты, чтобы не вмерзли в снег. Всё делали по-хозяйски, как Федор. Мы знали, что охотится в этом шалаше теперь нам долго. Собирая чучела, носились бегом, и от холода и от радости. И чучела, и тетеревов разделили надвое, связали веревочками и, перекинув через плечо, спустились на озеро. Выстукивая зубами, бежали по белому озеру рысью. Пурга мела нам в спину, загибала роскошные хвосты тетеревов мне прямо к носу, и я как зверь вдыхал запах дикого вольного пера. Мы боялись, чтобы кто не встретил нас на льду, я то увидит, удивится, перебьет наше место под дубами. Но кто мог встретиться в такую калегу, как говорила мать?

Всё озеро было белым-бело. Мы оглядывались на дубы (не сидят ли снова!), и видели, как сзади на белом поле озера чернели две одинаковые цепочки следов - под нашими валенками проступала вода. Ноги у нас давно уже были мокрыми, а мы будто на крыльях летели к своему дому. На ходу строили новые планы, говорили, что в мороз стая вернется, а может, и не одна…

В понедельник я опять пошел в школу за три километра. Во вторник все растаяло, а в ночь заморозило снова, уже без снега. Лед на озере опять был гладким, но только мутным и толстым.

На неделе Борис ходил на охоту один; и в оттепель, и в мороз. Потом, в субботу, я сидел с ним в шалаше прямо со школьной сумкой, пропустил два первых урока и ушел совсем без радости, хотя идти до школы было от шалаша ближе.

В воскресенье мы снова почти с ночи были у своих дубов. Но будто всё вымерло…

А место на дубах действительно было привольное. Бывало, мы специально спускались на озеро, издали любовались чучелами.

- Как живые, - говорил Борис.

- Не отличишь! – соглашался я. Особенно мне нравились их хвосты, которые пришили мы от первых добытых нами тетеревов.

Все реже и реже Борис ходил в этот шалаш до самой настоящей зимы. Но они так и не прилетели.

А почему? Я не могу этого объяснить. Охота - вообще, дело необъяснимое. Для меня до сих пор остаётся загадкой: почему они прилетели? Что их гнало, куда? И в такую непогодь, и такой тучей!..

Всю зиму мы собирались спросить об этом Фёдора, он, наверняка, знал. Но стеснялись как-то, да и боялись. Так и не решились.

А летом Федор умер.

Хоронили его хорошим июльским днём. Я беспечно шёл улицей, ослеплённый полуденным солнцем, и оказался «первой встречей» покойному. Когда мне передавали хлеб, который несли впереди процессии на полотенце, кто-то сказал из провожавших: «Охотником будет…»

Я не поверил своему счастью.

Но так оно всё и вышло.

И я не каюсь. Много разных охот и погод испытал я за жизнь. Но до сих пор, когда подымается первая осенняя вьюга, всё во мне замирает. Я жду какого-то счастья, выхожу на балкон, мерзну, ловлю холодный ветер, по-собачьи внюхиваюсь в него… И мне чудится тот редкий удивительный запах, запах предзимнего тетеревиного пуха, слаще которого нет ничего в мире.

Валентин Николаев, 2004 г.

голосов: 15
просмотров: 2110
Иж-18, 13 апреля 2011
123, Нижний Новгород

Комментарии (12)

13
Подольск
13 апреля 2011, 16:46
#
+0 0
Душевный рассказ.
33
Городец
13 апреля 2011, 17:31
#
+0 0
Очень хороший рассказ.Спасибо.
6828
НОВОСИБИРСК
13 апреля 2011, 22:59
#
+0 0
Прочитал...и на душе стало легче!
382
Ставропольский край; с. Красногвардейское
14 апреля 2011, 1:14
#
+0 0
Несомненно, очень тёплый, добрый рассказ. Жаль, что выглядит, как документальный. Рассказ - это всё-таки, художественный вымысел. Успехов Вам, в дальнейшем!..
27
Нижневартовск
14 апреля 2011, 5:20
#
+0 0
спасибо
58
Мошково
14 апреля 2011, 6:27
#
+0 0
Хороший рассказ! Я почему-то, сразу подумал, что на дубах бы чучалки не повешал - поискал бы крайние березы на лесной поляне...
382
Ставропольский край; с. Красногвардейское
14 апреля 2011, 7:49
#
+0 0
Дети, ведь, были. В силу своего возраста, они могли не знать, всех тонкостей охоты с чучелами. Поступили, по-детски, наивно, а это уже, душу затрагивает.
61
грязи
14 апреля 2011, 13:43
#
+0 0
красиво и душевно! Спосибо!!!
1534
Самый лучший город на земле
15 апреля 2011, 10:01
#
+0 0
Спасибо огромное. Очень тронуло.
Исилькулец
17 апреля 2011, 0:37
#
+0 0
Хороший расказ,сразу вспомнилось детство, деревня и на душе стало теплей. Спасибо!
3879
Томск
27 апреля 2011, 17:00
#
+0 0
Хороший рассказ, понравилось
3671
Томск
27 мая 2011, 17:29
#
+0 0
хороший рассказ!

Добавить комментарий

Войдите на сайт, чтобы оставлять комментарии.
Наверх