Ночь в болоте В Скубенко

I

Вечерняя заря тихо догорала... Красное зарево, бросаемое из-за грани земли, постепенно меркло и смягчалось в тонах; какой-то неопределенный, похожий на марево, розовато-синеватый туман застилал всю видимую даль, и было тихо, тихо, как бывает иногда в начале погожей осени: ни малейшего ветерка, ни шороха... Только с севера медленно, почти незаметно наползали какие-то особенные свинцово-лиловые тучи. Одна косма их легла на тускнеющее зарево какой-то причудливо-хаотической массой и еще больше притушила редеющий багряный свет... Я шел один... Подле моих ног устало плелась собака. За день и я, и она изрядно поработали. Охотился я в изобилующей водоплавающей дичью местности, принадлежавшей богатому землевладельцу С-ву.

Все пространство на протяжении пяти-шести тысяч десятин сплошь было покрыто лесом, среди которого залегали большие топкие болота, густо заросшие высоким камышом, травами и так называемым резаком. К тому же болота эти изобиловали какой-то особенной плотной тиной, не достигавшей до поверхности воды не больше как на аршин. Глубина была разная. На чистинах она доходила до трех и четырех аршин, а среди камыша — не больше как до колен. Но главную опасность представляли собой так называемые «окна». Их было хотя и немного, но все же попадались. Конечно, исчислить их не представлялось никакой возможности, так как иные места были совершенно недоступны для охотника. В одном болоте я как-то пробовал было проникнуть вперед на несколько десятков шагов от берега, но сейчас нее должен был отказаться от своего намерения... Не говоря уже о том, что камыш стоял непроницаемой стеной и тормозил ход; были и другие затруднения. Колючий резак с тиной так начинали сдавливать и теснить, что решительно немыслимо было протиснуться вглубь.

Осенью же набивалось в это поросшее камышом болото видимо-невидимо всяких пород уток. Кругом стена камыша; за этой стеной тихо... Решительно не подозреваешь, что в этой щетине целые сотни диких уток. Но вот собака потянула, рванулась и бросилась в камыш... С шумом порвалась какая-нибудь тяжелая шилохвость; грянул выстрел, и сейчас нее ружейный гром потонул в каком-то другом грохоте и шуме... Это с треском поднялись осевшие на чистинах болота сотни всевозможных уток. Я нисколько не преувеличиваю — буквально сотни. Землевладелец запрещал охоту, как в лесу, так и в болотах. Разрешением пользовались только четыре счастливца: это мой дядя, я и еще два господина, с которыми мне изредка приходилось встречаться в этих местах. И, конечно, благодаря своим юным летам я отдавался охоте со всем пылом страсти и чаще, чем остальные три счастливца, отправлялся в поиски за дичью. Каждое воскресенье или иной праздник были для меня особыми днями. Охотники, конечно, меня поймут. Сколько мечтаний, сколько нетерпения, пока подойдет желанный праздничный день.

И, конечно, как молодой увлекающийся охотник, я часто рисковал и лез в такие трущобы, откуда иной раз трудновато было выбраться... Но, как говорится, все сходило благополучно, и я возвращался домой цел и невредим, дичи привозил много. Меньше десятка не приходилось убивать.

К красотам же природы меня все больше и больше тянуло. К лесу я привык с малых лет. Отец мой брал меня на охоту, когда мне еще не было восьми лет. И с течением времени я так пристрастился ко всякого рода охоте, что буквально-таки предавался отчаянию и тоске, если меня оставляли дома... И вдруг такое счастье! Я охочусь в тех местах, где есть возможность отвести душу.

Про красоту местности имения С-ва нечего и говорить. (Находится в Харьковской губернии Сумского уезда.) Оно прелестно по своему обилию и воды, и леса. Все здесь есть: и родники, и многочисленные извивы речки, текущей в густом лесу; и луга, и поля... Картины меняются; глаз постоянно и с любовью поглощен этими красотами. Бывало, много уже оставишь позади себя верст, а все идешь и любуешься...

Не знаю, как теперь в этих описываемых мною угодьях, но тогда все было нетронуто. По утрам и ввечеру колоссальный утиный лёт. Выйдешь на полевые озера и видишь, как нескончаемыми вереницами тянутся стаи диких уток; под ногами беспокойно кшихают бекасы, а по сторонам носятся и как будто плачут многочисленные маленькие и большие кулики. Зверя тоже было немало. Каждый год появлялось по нескольку выводков волков. Не менее трех-четырех гнезд. К осени начинались волчьи песни... Далеко разносились они по лесу и жутко-тоскливо замирали вдали... Волкам было раздолье. К помещичьим лесам тут же примыкали крестьянские и таким образом увеличивали лесную площадь. Крепи, камыш, трава, бурьян, топкие с густой порослью луга — все это надежные убежища для зверей... И много, много надо бросить за собою верст, чтобы пройти к степям. За чертой высоких холмов начинаются они... В громадной же котловине бесчисленное множество болот и озерков... Все это уходит куда-то в синеющую даль и там окончательно исчезает из глаз... А взберешься на эти холмы, и перед тобою ровная, как стол, степная гладь пошла, и пошла, куда только глазом вскинешь...

И вот четырнадцать лет тому назад я был подле этих мест. Как уже сказано выше, это происходило осенью...

На ремнях с кольцами висело у меня шесть штук тяжелых кряковых, да в сетке еще около десятка дупелей. Случайно как-то наткнулся я на этих редких, даже в той обильной дичью местности, долгоносиков и в течение получаса всех и уложил. Пора было возвращаться к сторожке лесника...

Я довольно-таки устал, весь промок и с удовольствием уже помышлял о том, как приду в маленькую избу, переоденусь и закушу чем Бог послал.

До места же моей стоянки было не меньше пяти верст. Выйдя на полевые озера, я несколько задержался там и потому запоздал. Сумерки все больше и больше сгущались; багровый отсвет совсем погас... Свинцово-лиловые тучи точно пожрали его...

Я задумался... От окружающей тишины веяло какою-то таинственностью; в лесу, который шел слева от меня, изредка раздавались какие-то неясные шорохи... Справа же тянулось большое, все поросшее тростником, болото Камышеватое. На всем его немалом пространстве там и сям изредка слышались тревожные вскрики уток, да высоко в небе тянули с жалобным писком кулики... Это только и нарушало вечернюю тишину. Все же остальное точно дремало, точно погружалось в сон: и лес, и камыши... Но зато в чаще дубняка и орешины все больше учащались шорохи... По временам я останавливался и чутко вслушивался... Что-то особенное чудилось моему слуху, и я как зачарованный по нескольку минут не решался сдвинуться с места... Вскоре показалась луна. Она выкатилась из-за верхушек леса, огромная, ясная... Матовые снопы ее лучей уперлись в вершины столетних сосен; к стволам прильнули тусклые отсветы...

Засмотревшись на эту картину, я простоял не больше минуты и снова тихими, неслышными шагами пошел по маленькой тропинке вперед. Я знал, что должен буду проходить в том месте болота, где от самого берега идет довольно обширная чистина с группой небольших, поросших лозою островков... К этой чистине я стал подходить еще осторожнее. Помню, даже прикрикнул шепотом на собаку, приказав ей идти подле ног...

Неоднократно уже приходилось мне по вечерам подсиживать здесь уток. При лунном свете было довольно видно, и надежда что-либо подстрелить тем больше овладела мной...

Тихо крадучись, с ружьем наготове, я медленно продвинулся вперед. Камыши по-прежнему стояли неподвижно; таинственный свет луны, обливая верхушки деревьев, бросал на землю причудливые темные тени. На узкой дорожке они ясно вырезывались и пропадали, подбегая к сплошной стене тростника...

Но, чу! Что-то взмахнуло крыльями, точно ударило по воде... На мгновение я замер; сердце забилось усиленно. Ведь мне было тогда всего восемнадцать лет. Возраст, в период которого отдаются охотничьей страсти с безудержным пылом.

Так прошла минута... Всплеск не повторился, и я снова сделал несколько шагов... Еще миг, и последний край стены камыша открыл водную чистину...

Глаза мои быстро оглянули все пространство...

Светлым стальным отсветом белелась вода, и в двадцати шагах от берега виднелись несколько крупных кочек и густой куст уже слегшейся лепехи... На самой чистине не было ничего. За кочками же трудно было что-либо разглядеть...

Донельзя напрягая свой взор, я совершенно упустил из вида собаку, которая что-то уже прихватила и осторожно сунулась в камыши. Но тут самого незначительного шума ступившей в воду собаки было уже достаточно. Не успел я сморгнуть глазом, как что-то с глумом встряхнуло крыльями и с тревожным гоготом взмыло вверх... Над высокой сплошной и убегавшей вдаль стеной камыша вырисовались силуэты... Их было три...

— Дикие гуси! — мгновенно промелькнуло у меня в мыслях, и я сейчас же вскинул ружье и отсалютовал двумя выстрелами. И все это так свершилось быстро и неожиданно, что я едва мог опомниться.

Ясно только представляю себе одно: слышал, как тяжелая птица со всего маха ударилась о воду и хлопнула упругими крыльями...

Собака ринулась вперед, а сверху, удаляясь от меня все выше и выше в глубину темно-синего, освещенного мириадами звезд неба, доносилось тревожное, как бы ропотное гоготанье.

Встретить диких гусей в этой местности (болото входило в лес) я менее всего ожидал. Откуда они забрели в такое раннее время осени, трудно было сказать. Пролета еще не было. Но что это дикие гуси, я убеждался воочию: последние звуки тревожного гогота замирали где-то уже в необъятной выси. Скоро они совсем растаяли. Их поглотило громадное, безбрежное расстояние... Собака тоже скрылась из глаз и уже где-то в стороне отчаянно бултыхалась в водорослях... Я знал, что там дальше, в глубь болота, начинается колючий резак и старый, торчащий в воде острыми конечностями, поломанный камыш. Собаке с трудом можно было пробиться там, да и то она обыкновенно, изрезав все ноги, прихрамывая, едва возвращалась вспять.

Заранее предполагая все это, я в пылу какого-то особенного захватившего меня экстаза порешил, что гусь в такой густой чаще не сможет далеко уйти, и тотчас же сунулся в воду...

Помню, я был уже на середине чистины и вода доходила мне до пояса. Ноги же хотя и увязали в иле, но все же не настолько, чтобы не вытянуть их. Желание же во что бы то ни стало добыть гуся настолько сильно овладело мной, что, право, вспоминая теперь обо всем этом происшествии, я не могу представить себе, как это я так слепо и безрассудно, даже с уверенностью, что достану, забирался в воду все дальше и все глубже... И в ту минуту уже решительно ничто не страшило меня: ни то, что кругом на четыре версты нет жилья, ни то, что я могу попасть в «окно» и утонуть...

В таком возбужденном инертном состоянии духа я добрался до густой стены камышовых зарослей и сразу же почувствовал, что тут ноги мои начинают все глубже и глубже увязать в ил и как бы парализуются. Но на это последнее (в горячности и впопыхах) я мало обратил внимания. С усилием вырывая ноги из трясины и делая несколько шагов в сторону, я надеялся выбраться на более устойчивую почву. Но, увы! Таковой не находилось, и мне снова приходилось метаться в поисках... И влево, и вправо все такая же густая засасывающая тина. Волей-неволей приходилось остановиться. Тут я несколько отдышался; сердце мое усиленно билось; руки судорожно раздвигали камыш, а ноги между тем все глубже и глубже погружались в ил... С тревогой отметив это последнее, я снова попробовал было выбраться, но, к своему ужасу, только бессильно и беспомощно завертелся на том же самом месте. Собака же моя по-прежнему возилась где-то впереди. Жалобно повизгивая, она также, очевидно, старалась пробить себе дорогу.

Увидя, что продвигаться дальше почти немыслимо, я решил не барахтаться и собраться с силами. К тому же мне пришла в голову мысль: «Быть может, она, собака моя, уже достала гуся и не может выбраться на берег?» И снова, как ни странно, при таком критическом, почти безвыходном положении в моем воображении вырисовался дикий гусь и потянул к себе. И это последнее, не перестающее подмывать меня искушение снова удвоило мои усилия. Я рванулся как исступленный, как та ломовая лошадь, которая долго не могла сдвинуть тяжелой нагруженной колымаги, но все-таки сдвинула ее под градом ожесточенных палочных ударов. При этом сильном побудительном порыве я едва не лишился сапог, но все же пробился немного вперед и очутился на какой-то узкой, длинной прогалине воды. Эта прогалина доходила до берега, который в вечернем сумраке едва вырисовывался. Смотрели на меня сверху мохнатые верхушки сосен да метелки камышей...

— Бокс, Бокс!.. — окрикнул я собаку, но в ответ на мои призывы раздалось только отдаленно жалобное визжание...

Собака, очевидно, или не могла пройти ко мне, завязнув в тине и колючем резаке, или же, изрезав ноги, забралась на какую-нибудь случайно попавшуюся кочку и там, зализывая ноющие царапины, расположилась отдохнуть.

Выслушивая таким образом собаку, окруженный со всех сторон сплошным кольцом камышовых зарослей, я снова решил пройти в сторону, но тут же и вдруг окончательно почувствовал, что все старания мои окажутся тщетными...

Недавно я стоял еще по пояс в воде, а потом вдруг с ужасом заметил, что вода стала доходить до груди... И тут же все мое пылкое, азартное стремление сменилось каким-то скверным, угнетенным настроением.

«Надо как-нибудь освободиться, вырвать ноги, что ли?» — опять как-то судорожно промелькнуло в мыслях, но над этим своим последним решением я уже долго не задумывался, заранее считая его безрезультатным. Ноги мои точно кто привинчивал; все усилия по-прежнему оставались тщетными. И тут опять новое открытие: вдруг я ощутил, что вокруг меня скопляется какая-то особенная сдавливающая тина. Она точно кольцом охватывала меня и все теснее и теснее придушивала с боков. Ничего подобного я никогда не испытывал. Я словно очутился в каком-то железном страшном корсете, начиная от подмышек и до самой талии...

Это было какое-то особенное топкое болото со свойственным ему одному зарождением каких-то тягучих и плотных травянистых гущ. И чем я больше прилагал усилий выбиться из этого тесно сжавшего меня кольца водорослей, тем сильнее напирала на меня травянистая, клейкая, сцепляющаяся масса и душила уже так, что начинало перехватывать дыхание...

«Да неужели же не выберусь?..» — всполохнулась тягостная тоскливая мысль, и тотчас же я убедился, что все мое туловище, за исключением еще свободных рук, уже в плену медленно, но верно засасывающей глубокой трясины...

Тогда вся надежда моя обратилась к рукам. В них я судорожно задерживал ружье. И, чувствуя, что мне нельзя даже пошевельнуться без того, чтобы не увязнуть еще глубже, я решил использовать это самое ружье...

Уже застигнутый по грудь водой и тиной, я попробовал было достать из патронташа хотя один только патрон и выстрелить в воздух для призыва (авось кто выйдет из избы и обратит внимание), но, к моему ужасу, достать уже не мог... Я был сжат и сдавлен со всех сторон. Холодная дрожь пробежала по всему моему телу; жуткая тревожная тоска заполонила сердце и всколыхнула душу... «Где же отыскать, где же нащупывать необходимую точку опоры?!» И опять я подумал о ружье. Как-нибудь опереться на него? Но опираться было не обо что. По бокам же, хотя и на аршин от меня, длинной стеной протягивался камыш. Он доходил до самого берега. «Так вот нельзя ли как-нибудь схватиться за него, что ли?»

И, лелея эту последнюю надежду, я протянул руку вправо... Но напрасно. Расстояние было больше, чем достигали мои руки. Пальцы едва дотянулись до него и скользнули по нему, а вода и тина еще приблизились, они уже почти у самого горла — на четверть от него. Через несколько мгновений они подойдут и выше...

«Боже мой, так это уже смертельное, безвыходное положение?! Последние минуты мои?!» — вспыхнуло и дрогнуло исступленное, объятое предчувствием близкой гибели мышление... Вспыхнуло и мгновенно куда-то кануло. Все в глазах у меня потемнело, сгладилось, и я с хриплой и зычной натугой вскрикнул, болезненно-трепетно вытянулся и как бы потерял самообладание. Звук моего голоса острой призывной волной прорезался в чащу леса, и оттуда ответило на него такое же хриплое и пронзительное, полное тоскующего страха и отчаяния эхо... И я тотчас же испугался этого «своего эха» — столько в нем было напрасной мольбы и мучения. Оно точно говорило мне: «Напрасно, напрасно ты взываешь, все твои призывы останутся без отклика». А ноги мои все ниже и ниже притягиваются, словно гири там пятипудовые привешены, и нет никакой возможности вырваться. И еще несколько мгновений, и вода приблизилась к горлу; плечи спрятались... Помню, я до неестественности вытянул шею и с какой-то отчаянной последней мольбой и верой устремил свой взор к небу. Там — в недосягаемой прозрачной выси — сверкали, вздрагивали и дробились лучистыми алмазными искрами неисчислимые созвездия... Небо было тихое, глубокое, спокойное и бездонное, но вместе с тем в нем чуялась какая-то громадная затаенная деятельность. Каждое вздрагивание звезды показывало, что там какая-то особенная, покрытая непроницаемой тайной, жизнь. Ни одно облачко не смущало темно-синей бесконечной небесной скатерти. «Услышит ли оно меня?» — проскользнула мятущаяся взывающая мысль.

Все средства к спасению мною были уже использованы. Ружье, на которое я все еще не переставал надеяться, также не помогло (все время я держал его над головой). Я упирался на него, налегал на оба конца. Мускулы мои донельзя напряглись, кровь ударяла в голову. Даже, несмотря на холод воды, мне стало жарко. Я цеплялся, что называется, за соломинку. Это был уже, конечно, последний оплот. Душа не выдержала и дрогнула; в ней точно лопнули и беспомощно повисли последние струны терпения... Вода, как холодная вкрадчивая змея, скользнула под горло мое, защекотала его и опоясала... В мгновение ока предстала и промелькнула предо мною вся моя недолгая молодая жизнь, промелькнули дорогие образы кровных близких мне людей, и острый безнадежный вопль вторгся в душу мою и судорожно перехватил и горло, и грудь. Физический холод и пустота постепенно окружали все существо мое; в ногах тоже появилась какая-то особенная, никогда прежде не воспринимаемая легкость; так называемая предсмертная «невесомость» открывала моему духовному взору какие-то новые, безграничные, полные свободы и пространства горизонты... Но ужас перед «неведомым» не замирал. Подступавшая ко мне смерть казалась мне такой дикой, ненужной и бессмысленной. Я не хотел еще уходить от этой жизни, безгранично жаждал прилепиться к этой земле и насладиться всем тем, что она может мне дать, насладиться ее красотами, ее нервным биением пульса, ее творчеством... Но я был совершенно беспомощен. Тоска все росла, разливалась и поглощала душу мою с каждой новой секундой. И когда она уже как-то странно окутала и голову мою, так что мне стало даже невыносимо тошно и тяжело до потрясения, помню, вдруг увидел я до поразительной яркости всю обстановку лесного сторожа, точно сам невидимо присутствовал там; увидел, как он вместе с женой и детьми сидит за столом и медленно, не торопясь, вприкуску пьет из блюдечка горячий чай... И от всей этой мирной обыденной картины мне стало еще страшнее; холодный ужас с еще большей силой вторгся в мою душу. Такое жуткое, странное несоответствие: там тишина, радость и уют, а здесь уже вот-вот и смерть... через каких-нибудь несколько минут, а быть может, даже через несколько секунд я захлебнусь... Трясина ведь пожирала меня по сантиметрам, по вершкам... И, как новая насмешка над муками и горем других людей, о которых даже и не думают, что они где-то там умирают и сгорают в страданиях, вся эта мирная, довольная покоем и стаканом чая фигура все еще крепкого, бодрого лесника не выходила из памяти моей, и даже в последний миг сознания этот лесник и его изба точно повисли на мои глаза... И мне кажется, что это было даже нужным, необходимым самообманом, бессознательным или мало уяснимым внушением именно для того, чтобы как можно дольше подбодрить себя к отталкиванию смерти, которая уже совершенно скрала все расстояние и близко-близко стоит перед тобою и заглядывает тебе в глаза...

Но и в этот решительный, потрясающий момент в душе моей поднималось бурное протестующее противление... Она не хотела сдаваться в страшный, смертельный плен. Острой, пронзающей стрелой вырвалась мысль:

«Кричи же! Без конца кричи!..»

И все существо мое повиновалось. С неестественной дикой силой я закричал так, что мне показалось, будто у меня в ушах лопнули перепонки... Потом мелькнуло бездонное небо, дрогнули мерцающим зигзагом звезды и все показалось мне каким-то безумным, кошмарным сном... Голова сильно закружилась; я потерял сознание...

Продолжение следует

голосов: 3
просмотров: 1646
СКИф, 15 февраля 2015
4123, Станция Акчурла

Комментарии (3)

243
РФ
15 февраля 2015, 0:51
#
+0 0
С огромным нетерпением жду продолжения:-) , спасибо большое, завораживающий рассказ, очень понравилось!
4594
Новосибирск
16 февраля 2015, 9:57
#
+0 0
+
2761
Башкирия город Сибай
16 февраля 2015, 10:41
#
+0 0
Хорошо написано. Примерно такие же ощущения описывал Астафьев в "Царь-рыбе". У меня тоже был похожий случай, когда я чуть не утонул доставая утку, ноги запутались в траве, одну ногу судорога свела, но взял себя в руки и выплыл.

Добавить комментарий

Войдите на сайт, чтобы оставлять комментарии.
Наверх